— Стало быть, ты тогда понапрасну истратила двадцать золотых шиллингов? — отозвалась Авалон. — Двенадцать лет назад ты заплатила впустую. Пикты меня не убили.

— Кто же знал? — легкомысленно отозвалась Абигейл, ухитрившись даже повести плечом, не меняя позы. — Кто бы мог подумать, что ты выживешь? Авалон медленно повернула голову. Абигейл постучала пальцем по гладкому ложу арбалета.

— Лучше так не делать, кузина. Я пока еще не готова убить тебя. Видишь ли, я кое-что слышала о твоих необычайных воинских талантах, впрочем, это скорее всего пустая болтовня либо колдовство. И тем не менее я ничуть не жажду это проверить.

От горящего факела на пол и стены ложились длинные тени, и Абигейл, окутанная ими, казалась зыбким неразличимым силуэтом. Видны били только лицо и руки, только смертоносный арбалет.

— Я уверена, что Гвинт была ведьмой, — задумчиво продолжала Абигейл. — И вполне возможно, что ты унаследовала от нее этот дьявольский дар. От матери к дочери. Знаешь, когда она испустила дух, я устроила праздник. Я всегда ее терпеть не могла.

Авалон ощутила, как под тяжестью ее тела медленно и тяжко бьется сердце Маркуса. Значит, он жив. Значит, теперь у нее одна цель: ни за что на свете не допустить, чтобы он погиб.

«Я твой», — прозвучал в ее мыслях отдаленный, слабый, но все же смутно знакомый голос. Кто это? Не химера, наверняка не химера — но кто?

— Нет, но до чего же ты обязательная особа! — фыркнула Абигейл. — Я же знала, что ты приедешь. Уорнер говорил — нет, это слишком явная ловушка, но я-то знала твою очаровательную слабость очертя голову бросаться на помощь. Забавно. А Уорнеру так хотелось увидеть тебя, что он согласился бы на что угодно. И вот ты здесь, а я могу только радоваться твоей слепой преданности тем, кто желал твоей смерти.

Между Авалон и ее врагом была пустота — ни увернуться, ни спрятаться. Только Маркус, истекающий кровью, только мертвец на кровати, только черные занавеси, опутавшие ноги. И — последней надеждой — этот смутный голос в ее мыслях…

— Почему ты выстрелила мне в спину? — мед ленно спросила Авалон.

— Я и не стреляла в тебя. Я стреляла в твоего мужа. И попала. Я превосходный стрелок.

— И Брайс в этом убедился, — без тени удивления сказала Авалон.

Губы Абигейл сложились в знакомую самодовольную улыбку.

— Я решила, — сказала Абигейл, улыбаясь, — что перед смертью тебе надлежит пострадать. Это было бы справедливо, ведь ты принесла немало страданий мне. Я убью тебя медленно. Я прострелю тебе руки, потом ноги, одну за другой. А вот Брайс, мой дорогой глупый Брайс, всегда был для меня лишь не большим неудобством, и в него я стреляла наверняка. Он так и не понял, что случилось.

— Надо же, какая ты добрая.

— Вот именно, — согласилась Абигейл. — Все должно быть по справедливости.

Из-за запертой двери донесся шум, топот, все громче раздавались голоса. Абигейл стремительно и плавно отошла подальше от двери, ни на миг не упуская из виду Авалон.

— Я всегда горевала, что ты, дорогая кузина, не погибла в задуманном мной набеге. Я так часто твердила себе: «Ну почему, почему она осталась жива?!» Ты мешала мне, кузина, очень мешала. Само твое существование отравляло все мои великолепные замыслы.

Авалон ощутила, что сердце Маркуса бьется все уверенней и громче, должно быть, он пришел в себя и теперь слушает их разговор. Это лишь осложняло дело, теперь придется следить не только за Абигейл, но и за ним, а ей и так уже нелегко.