Проект Семашко, доработанный и улучшенный, отнес Склифосовскому. Тому тоже понравилось. От радости стихи читать начал. Хорошие, отличные даже. Две строчки всего, правда: «Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе».

— Давайте автора, — вынес вердикт министр.

— Вы уж его не очень сильно, Николай Васильевич. Парень старался.

— Не бойтесь, не съем.

Семашко зашел, слегка раскрасневшийся от волнения. Склифосовский полистал еще прожект, потом поднял голову и снял очки.

— Очень хорошо, Николай. Я рад, что вы в столь молодые годы так глубоко вскрыли проблемы. Вижу, что работа ваша в министерстве приносит плоды.

Реформатор расцвел от гордости, а я, следуя заветам Тириона Ланнистера, ждал, когда прозвучит «но».

— А где основная часть доклада, почему вы нам принесли только вводную? — ласково спросил министр.

— Но это всё, — расслабленный похвалой Николай подвоха не понял, и влез в ловушку с головой.

— Должно быть обоснование. Сколько стоит каждое деяние, откуда взять деньги, в какие сроки и чьими усилиями будет достигнуто. Главное: что от этого получит государство, и как скоро. Понимаете? И вот как только вы ответите на все эти вопросы по каждому пункту, я лично возьму вас за руку, отведу к Его величеству, и скажу, что мне здесь делать больше нечего. Мы с Евгением Александровичем отправимся заниматься нашими прежними занятиями, а вы будете воплощать всё это, — он потряс стопкой листов, — в жизнь.

— Извините, я просто хотел… — забормотал Николай и шагнул к столу, чтобы забрать свой доклад.

— Мы очень рады, что у нас есть такой неравнодушный сотрудник, — начал успокаивать его Склифосовский. — Идеи просто великолепные, подписываюсь под каждой. Продолжайте работать, не отступайте. Со своей стороны обещаю посильную помощь, но помните, что я вам сказал прежде.

Когда парень успевал проворачивать такой объем работы — не знаю. Может, ночью спать перестал. Или научился разделять потоки сознания, и левой рукой писал что-то по службе, а правой в то же время — для своего проекта?

* * *

— Герр Семашко, приглашаю вас сегодня попробовать этот чудесный совиньон блан! — начал сеанс соблазнения Гамачек в сочельник. — Поверьте, хваленые бордосские совиньоны, эти их «сепаж нобле», — почти выплюнул он французские слова, — просто кошачья моча по сравнению с франконскими сортами! Вот, не спешите, вдохните аромат, — он налил в бокал на донышко. — Настоящий смородиновый лист с примесью свежескошенной травы! Дрожжевой оттенок не бросает в судорожное подергивание, как от бордо, а заставляет сделать еще один вдох, чтобы насладиться! А вкус! Задержите вино на языке и потом глотните не спеша. Чувствуете? Крыжовник, да? Вот, я вижу настоящего ценителя!

Дальше — больше, как по накатанной. Грегор будет славословить свое вино, рассказывать, чем отличается вкус одного удачного урожая от другого, как дожди в июле помешали достичь совершенства пять лет назад. И дегустации. А потом — красные глаза с утра, и неумеренное потребление чая в попытках побороть интоксикацию. Ах, да. Еще русская баня. На которую немца подсадил Жиган. Верное средство снять похмелье.

Я даже не пытался помешать — бесполезная затея. Мыслей возглавить процесс не было, такому зубру, как Гамачек, я — на один зуб. Меня вынесут, а он продолжит как ни в чем ни бывало наливать и рассказывать. Так что я — в музыкальный салон.