— И то правда, — улыбнулся Горбунов.

Будто я перед операцией и не перекусил плотно. Такое чувство, что не ел неделю как минимум. Старею, наверное. На экстремальные развлечения всё больше энергии уходит.

Сидели с ним под навесом, пили чай, жевали хлеб с тушёнкой. Сортировка продолжала работу, где-то сзади кто-то кричал: «Черный! Относите!» — но мы не двигались. Горячий чай, хлеб и тишина — такому лучше не мешать. Потом я посмотрел на часы.

— Ну что, Михаил Александрович, пойдем, поработаем. Раненые сами себя не прооперируют.

— Ну вы же смогли.

— Не смешно. Я после войны, наверное, наберу каких-нибудь психологов, чтобы они научились бороться с выгоранием.

— В смысле? — удивился Горбунов.

— В прямом. Мы знаем, что там, на сортировке, полно «красных». Что они ждут. Что помощь им нужна. Но сидим, пьём чай, разговариваем. Не потому что бездушные. А потому что чувства — истёрлись. Износились. Чужое несчастье стало фоном. Мы к нему приспособились. Это и есть выгорание.

— А я не думал об этом, — пробормотал Михаил Александрович. — Немного стыдно стало даже. Вы правы, надо идти и работать.

* * *

Подводы подали утром, вовремя, и, казалось, с избытком. С ними приехал какой-то поручик из штаба. Вежливый, чистенький, с аккуратной щеточкой усов и видом человека, которого по случайности занесло на передовую. Я не успокоился, пока он не показал мне на на двухверстной карте точку, и сам отмерил расстояние. Восемь километров. Отлично. Пожалуй, так далеко ни один японец, даже самый напуганный, не забежит.

Мы выпили с Горбуновым чаю, попрощались. Посидели немного, не разговаривая. Он всё время посматривал в сторону палаток, где уже начинали собирать имущество. Потом мы обнялись, пожали руки — и я поехал.

Дорога домой была… тёплой. В прямом смысле: июльское солнце прогревало землю, пыль стояла столбом. Но меня это не трогало. Ни ямы, ни крики обозных — ничего не раздражало. Я как будто ехал в пузыре — видел всё, но не обращал внимания. Голова была пуста. Ни мыслей, ни планов. Просто ехал. И это, к удивлению, приносило покой.

Так неспешно и доехал до Мукдена. Странное дело, даже патрули меня ни разу не притормозили. Остановился я только у ворот монастыря. Навстречу выезжала повозка — раненых привозили, фельдшер сам сидел на козлах. Наверное бывал у нас раньше, узнал меня, привстал, козырнул.

У входа в приемное отделение стояла Вера Гедройц. Курила свою неизменную папиросу, держа её как какой-то приз. Увидев меня, прищурилась и кивнула:

— Доброе утро, Евгений Александрович!

— И вам того же, Вера Игнатьевна.

— Как съездили?

— Без особых приключений. А что, Агнесс ничего не рассказывала?

— Агнесс?.. — переспросила она, удивлённо глядя на меня. — Так вы же вместе уехали… Я как раз хотела спросить — где она от вас отста…

Глава 17

ГРАФЪ ТОЛСТОЙ О ВОЙНѢ

«Одумайтесь!»

Опять война. Опять никому не нужные, ничѣмъ не вызванныя страданія, опять ложь, опять всеобщѣе одурѣніе, озвѣрѣніе людей.

Люди, десятками тысячъ верстъ отдѣленные другъ отъ друга, сотни тысячъ такихъ людей, съ одной стороны буддисты, законъ которыхъ запрещаетъ убійство не только людей, но животныхъ, съ другой стороны христіане, исповѣдующіе законъ братства и любви, какъ дикіе звѣри, на сушѣ и на морѣ ищутъ другъ друга, чтобы убить, замучить, искалѣчить самымъ жестокимъ образомъ.

Но какъ же поступить теперь, сейчасъ? — скажутъ мнѣ, — у насъ въ Россіи въ ту минуту, когда враги уже напали на насъ, убиваютъ нашихъ, угрожаютъ намъ, — какъ поступить русскому солдату, офицеру, генералу, царю, частному человѣку? Неужели предоставить врагамъ разорять наши владѣнія, захватывать произведенія нашихъ трудовъ, захватывать плѣнныхъ, убивать нашихъ? Что дѣлать теперь, когда дѣло начато?

Но вѣдь прежде чѣмъ начато дѣло войны, кѣмъ бы оно не было начато, — долженъ отвѣтить всякій одумавшійся человѣкъ, — прежде всего начато дѣло моей жизни.