Ее замечание меня смутило. И мои мысли немедленно переключились с хамского поведения доктора Красовски на исчезнувший ланцет.

— Странно… — пробормотал я. — Действительно, странно. Таких совпадений не бывает…

— О чем вы? — госпожа Бротман с удивлением посмотрела на меня. — Какие совпадения?

— Да вот, — я, в свою очередь, пристально взглянул ей прямо в глаза. — Как странно. Я слышал, что Ландау не просто умер, он был убит. И убит именно ланцетом. Хирургическим скальпелем. Что вы на это скажете?

Луиза не ответила. Я вздохнул.

— Давайте закончим с больными. Их осталось совсем немного.

Луиза молча поднялась со своего места, подошла к двери. Прежде, чем открыть, она произнесла вполголоса:

— Вы думаете, что доктор Красовски… Нет, это невозможно…

— Он забыл запереть дверь кабинета, — напомнил я. — Вчера. Помните? Он просил проверить перед уходом, все ли на месте. Кто угодно мог зайти и воспользоваться ланцетом.

Я не добавил, что этот кто-то должен был как минимум знать, что в шкафу имеется ланцет. И не спросил, выполнила ли она просьбу Красовски и не заметила ли в кабинете чего-нибудь подозрительного. Хотя меня подмывало задать такой вопрос. Насколько, оказывается, заразно желание играть в сыщика!

— Видимо, госпожа Ландау не пришла сегодня в связи со смертью мужа, — сказала Луиза.

— Видимо, так, — согласился я.

Сестра вызвала ожидавших приема больных. Мы занялись делом и больше не возвращались к вчерашней трагедии и подозрениям относительно доктора Красовски.

К середине дня в сопровождении двух полицейских появилась группа больных — двадцать три человека — из сельскохозяйственной бригады, ежедневно трудившейся в парниковой оранжерее на окраине Лимбовиц. Насколько я понял, их исключили из числа рабочих, имевших право на выход из гетто, — главным образом по физическому состоянию. Теперь мне следовало провести освидетельствование, простейшие тесты, а затем сделать соответствующие пометки в карточках, после чего бывшие рабочие перейдут в категорию неработающих и получат урезанный паек.

На лицах осматриваемых отпечаталось одно и тоже выражение — ожесточенного понимания безнадежности собственного состояния. В то же время они выглядели свежее и здоровее той части недавно прибывших, которые ранее находились в Берген-Бельзене: сказывалась работа на свежем воздухе и нормальный (относительно, разумеется) рацион питания, с которым им предстояло расстаться в ближайшее время.

Моя помощница действовала с привычной четкостью, так что можно было подумать, что наш разговор не имел для нее ровным счетом никакого значения. Лицо ее приобрело привычное выражение, которое скорее следовало определить как отсутствие какого бы то ни было выражения. Ни морщинки на высоком лбу, глаза смотрели внимательно и бесстрастно, ручка в тонких пальцах двигалась с раз и навсегда заданной ритмичностью. В шесть часов вечера мы прервали прием больных и выпили по чашке эрзац-кофе — по-прежнему храня молчание. Луиза вымыла чашки, тщательно протерла их чем-то вроде салфеток и поставила в специально предназначенную тумбочку.

Мне вдруг безумно захотелось курить. И это было по меньшей мере странно — я вынужден был бросить курить с самого начала своего пребывания в Брокенвальде, поскольку табак не входил в рацион заключенных, а пользоваться услугами контрабандистов я мог только в том случае, если бы пошел по стопам доктора Красовски — обменивал бы на табак лекарства.