Иногда мы обсуждали более легкие вещи — например, старые семейные истории о том, как Кэсс чуть не спалила весь дом, готовя «пирог, который печется на раз-два», или когда папа выпил целый стакан воды из-под моллюсков, решив, что это был лимонад. Мы смеялись над этими глупыми случаями и делились секретами о прошлом. Это напоминало игру: все случилось в прошлом, но в начале истории ты даже не представляешь, чего ожидать.

Открывая дверь в комнату для посетителей, я гадала, кто же пришел меня увидеть. Если папа, то он, наверное, принес мне какую-нибудь книгу. В первый день по дороге сюда он остановился у «Уоллмарта», чтобы купить пару носков, которые мама забыла положить в сумку, переданную для меня. Там он купил сборник «100 смешных карточных игр» и пронес его в клинику, обернув носки вокруг обложки. Папа не был импульсивным или эмоциональным человеком, но, лишь взглянув на него в тот день, я поняла, что он нервничает перед встречей со мной. Мы оба не знали, что сказать, вот тут-то нам и помогли игры. Обняв меня, папа сел на диванчик, а я опустилась рядом, и он протянул мне книгу.

— Если тебе не понравится, я не удивлюсь, — со смешком признался он. — Просто мне казалось, что это может быть весело.

Я взяла книгу в руки. «Чокнутые восьмерки! Хитрые буби! Шесть способов разложить пасьянс, о которых вы не знали! Веселье для всей семьи!» — гласила задняя обложка. Я посмотрела на папу, прекрасно понимая, каким беспомощным он себя чувствовал, просто представляя меня здесь. Он пытался делать то, что сделал бы Хороший Отец, и я действительно ценила это.

— Звучит круто, — сказала я, постучав пальцем по многообещающему тексту на обложке. — Начнем с первой?

И мы начали. У папы была припрятана колода карт во внутреннем кармане, и теперь всякий раз, когда он приходил, я заставала его смотрящим в окно и перетасовывающим ее. Мы начали с «Чокнутых Восьмерок», затем проработали «Война? Наплевать!» и приступили к «Джину Рамми». Мы были О`Коринами, так что набирать баллы и очки — в нашей крови. Но иногда, отрывая взгляд от карт, я замечала странное выражение на папином лице, тоску, смешанную с грустью, и это буквально разбивало мое сердце.

Когда ко мне пришла Боу, она принесла с собой пачку моих снимков и коробку вегетерианского печенья, которым я хрустела, пока она рассказывала мне о фотовыставке в Центре искусств, которую я все же пропустила.

— Твоя мама получила специальный приз, — сказала мне Боу, — ее работы всем так понравились! Ты бы слышала тот гром аплодисментов.

— Поверить не могу, что пропустила это, — покачала головой я. Во время двухдневных рыданий я оплакивала и выставку в том числе: я так старалась, так готовилась к этой выставке! В последние недели с Роджерсоном фотография была единственным, что помогало мне не терять рассудок. А теперь никто не увидит результата моих трудов, и это было обидно.

— Кстати, я принесла тебе кое-что еще, — Боу стряхнула с рук крошки печенья и открыла сумку, доставая из нее голубой сверток. — Никакого давления, — подняла ладони она, — просто на случай, если у тебя появится вдохновение.

Еще до того, как она развернула пакет, я поняла, что находится внутри. Моя камера.

Боу отполировала объектив, сменила старую крышечку на нем и положила в пакет пять коробочек с пленкой. Всё, что мне было нужно. Раньше.

— Не знаю, — неуверенно проговорила я. Камера пробудила воспоминания о последних шести месяцах: улыбающаяся Коринна, Роджерсон на фоне серого неба, девушка безо всякого выражения на лице.

— Никакого давления, — повторила Боу.