Властная Фосетта, коротко тявкнув, решила, что дальше ехать не надо, что неотложное дело призывает её углубиться в оголённый лес по тропинке, на которой, словно круглые зеркала, блестят лужи – ведь только что прошёл дождь. Мы, не возражая, пошли за ней, широко шагая, как люди, привыкшие много ходить пешком.

– Замечательно пахнет! – сказал Долговязый Мужлан, глубоко вдыхая воздух. – Как у нас.

Я помотала головой.

– Нет, не как у вас, а как у нас. Чем это пахнет, Амон?

– Осенью, – сказал Амон усталым голосом. Больше мы не говорили, а, запрокинув головы, глядели на небесный ручей, струящийся меж верхушек старых деревьев, и вслушивались в живой шёпот леса сквозь какой-то сырой, прозрачный, звенящий от мороза посвист дрозда, объявляющего этим свой вызов зиме…

Вдруг из-под ног выскочила и юрко зашуршала в листьях маленькая рыжая зверушка, то ли куничка, то ли ласка. Фосетта кинулась за ней следом, и мы покорно пошли за обезумевшей, упрямой, хвастливой собакой, которая просто заходилась от лая: «Я её вижу! Она от меня не уйдёт!», хотя явно шла по ложному следу.

Захваченная энтузиазмом Фосетты, я помчалась вслед за ней, испытывая животное наслаждение от быстрого бега. Скунсовую шапочку я натянула на уши и обеими руками приподняла юбку, чтобы ногам ничего не мешало…

Когда, вконец задохнувшись от бега, я остановилась, то увидела, что Максим стоит рядом.

– Вы бежали за мной? Как это я не услышала?

Он учащённо дышал, глаза его блестели под раскидистыми бровями, волосы растрепались. Он выглядел как влюблённый угольщик, и, казалось, от него всего можно ожидать.

– Я не отставал от вас… Это не хитро: чтобы вы не слышали моих шагов, я старался бежать с вами в ногу. Только и всего.

Да… Это, действительно, не хитро. Но об этом надо было подумать. Вот мне, например, это никогда бы и в голову не пришло. Еще опьянённая быстрым бегом, словно лесная нимфа, возбуждённая, неосторожная, я рассмеялась ему в лицо, как бы провоцируя его. Мне хотелось, чтобы вновь вспыхнуло в глубине его красивых серых с рыжими искрами глаз злое жёлтое пламя… Угроза этого, пожалуй, промелькнула, но я почему-то не унималась, как наглый упрямый ребёнок, который сам нарывается на пощёчину. И, конечно, была наказана гневным поцелуем, поспешным, неудачным, который только разочаровал мои губы…

…Вот эти минуты вчерашнего дня я подробно перебираю в памяти, пока иду по бульвару Батиньоль, но не для того, чтобы найти себе хоть какое-то оправдание. Нет, оправдания тут не найти, разве что тому человеку, которого я сама так откровенно вынудила это сделать. «Просто себя не узнаю!» – мысленно воскликнула я вчера, когда мы, недовольные друг другом и смущённые, возвращались к Амону… А что я о себе знаю? «У тебя нет более страшного врага, чем ты сама…» Лицемерная рассеянность, лицемерная осторожность – вот что лежит в основе так называемых импульсивных натур, а я совсем не импульсивная натура! Надо сурово судить тех, кто восклицает: «Ах, я потеряла голову, не знаю, что делаю!», и уметь разглядеть в их растерянности большую долю предусмотрительности и хитрости…

Я не считаю, что с меня может быть снята хоть часть ответственности за то, что случилось. Что я смогу сказать этому человеку сегодня вечером, если он попытается меня обнять? Что я не желаю этого, что я вовсе не имела в виду его соблазнять, что это игра? Что я предлагаю ему свою дружбу, сроком на месяц и десять дней, которые отделяют нас от предстоящих гастролей? Нет! Придётся принять какое-то решение! Именно, придётся принять какое-то решение…

И я иду, ускоряя шаг всякий раз, когда вижу своё отражение в витрине, – мне неприятно это театрально озабоченное, волевое выражение своего лица, а глазам под нахмуренными бровями не хватает убедительности.