|
— Голубые глаза, казалось, не допускали другой возможности. Ланта сказала: — Но не мы. Мы только хотим вам помочь. Заговорил тонкий, длинный мальчик: — Вы украдете нас. Сайла отшатнулась: — Вас? Украдем? — Они всегда говорили, что кто-нибудь это сделает. Но не Церковь. Нам можно остаться с вами? Вы нас не бьете. Пока. Додой, стоявший на краю группы, засмеялся. Они обернулись к нему. С высоты своего роста он насмешливо улыбался. — Они не держат рабов. Они отведут вас в Церковь и бросят там. Еще до того, как женщины успели его прервать, один из детей спросил: — Где эта Церковь? Додой только этого и ждал. Он противно расхохотался. — Они не знают. Сайла сказала: — Иди к Тейт. Прямо сейчас. Больше ни слова. Убирайся. Продолжая ухмыляться, Додой убежал. Когда Сайла снова посмотрела на детей, некоторые из них готовы были заплакать. Ланта поглаживала их по головам, успокаивая. — Вы отправляетесь с нами только потому, что плохие люди, обидевшие Тарабела, могут вернуться, — произнесла Сайла. — Так или иначе, одни вы тут жить не сможете. Что, если придет медведь? Или тигр? Додой прав, мы хотим отвести вас в Церковь. Но потому, что хотим, чтобы у вас был дом, мы не хотим просто избавиться от вас. И мы ничего не крадем. Особенно детей. Жрицы отвели детей обратно к хижинам. Конвей и Тейт навьючивали лошадей. Тарабел и раненый воин лежали на волокуше. Молодое тело Тарабела уже начало справляться с раной. Воину вроде тоже стало получше. Однако до сих пор он не проронил ни слова. Остальные тоже молчали. Конвей открыл загоны для скота, и отряд двинулся. Ланта больше не могла этого выносить. Она подошла к Сайле. — Я наблюдала за Конвеем. Он слишком спокоен. Потрясен. Сайла ответила. — После боя все люди ведут себя по-разному. Ты знаешь, что говорится в Завете Апокалипсиса: «Целитель должен прежде обратиться к разуму, ибо именно разум порождает самые страшные болезни, и он же от них страдает. Человек может убить своего врага и остаться при этом цел, но разум его затаится и нанесет свой удар после» . Настоятельница Ирисов говорила об этом так: «Думай о воине, как о гвозде, чистый металл, прямой и прочный, единственное, для чего ему нужна голова — чтобы остановить молоток. Но раз согнувшись, гвоздь будет хуже, чем бесполезным». Тогда я рассмеялась. А она — нет. Потом я поняла, почему. Ланта задумчиво сказала: — Думаешь, кто-то из нас должен с ним поговорить, узнать, что его беспокоит? — Я бы хотела, но думаю, что мне надо позаботиться о Тарабеле и чужеземце. Может быть, ты?.. — Она оставила вопрос висеть в воздухе. — Ну, если ты так думаешь. Я не военная целительница. — Вряд ли это что-то меняет, — сказала Сайла и отвернулась, чтобы скрыть выражение своего лица. Ланта, в свою очередь, слишком нервничала, чтобы смотреть на кого-нибудь, кроме Конвея. Она произнесла его имя, стоя прямо у него за спиной, и Конвей издал какой-то короткий испуганный вскрик. Ланта отступила. — Ты все время молчишь. С тобой все в порядке? — Да. Все нормально. — Улыбка медленно расползалась по его лицу. — Просто задумался. Ободренная его дружелюбием, Ланта продолжила: — Не знаю. Ты стал задумчивым после того происшествия у реки. — Может быть, так и есть. — Это, должно быть, ужасно. — Не так уж плохо. Она увидела, как напряглось его лицо. Жилка за ухом хаотически забилась. Он солгал. Разве он не понимает, зачем она пришла? Она сказала: — Ты все сделал правильно. Но это все равно неприятно. — Не так уж плохо. Извини, мне надо идти. Проверить волокушу. В ее горле застрял комок льда. |
