"Мнемоник, мнемоник, - думал про себя молчаливо сидящий за завтраком Уилл, - моя творческая удача. Вот что случилось с твоим народом. Как жаль, что я столько лет пропадал и не смог защитить тебя".

***

Авелий шёл по прекрасным, безумно восхитительным коридорам дворца и думал о своём, не замечая тонких и ненавязчивых услуг волшебного жилища, которыми оно думало хоть как-то развеселить своего хозяина. Белый додон пребывал в глубоком, похожем на катарсис раздумье и не замечал мелких щалостей дворца. Перед идущим, легко играя, бежали, прыгали и кувыркались маленькие, пушистые зелёные зверьки, перекликаясь тихими, курлыкающими голосами - мерцающие урзои. По стенам и потолкам мгновенно вырастали, переплетая длинные и гибкие стволы, изящные лианы и выпускали гроздья цветов, из этих зарослей выглядывали любопытные лани и хитрые физиономии сатиров. Блестящие синие змейки внезапно свешивались из зарослей на потолке и раскачивались тонкими тельцами, любознательно посвёркивая драгоценными глазками. Всё напрасно - хозяин ничего не замечал.

"Наши желания, - думал Авелий, - наше уязвимое место. Чего хочет Рушер, где его больная точка?"

Заявления тирана, которые тот обильно вливал в уши Валентая, не убедили последнего - он точно знал, что главное его враг скрывает. Есть что-то очень личное, глубоко тайное, что Калвин желал бы утаить.

В сознании, в ощущении себя, в нём сливались и неразделимо соперничали две сущности: вечный, мудрый и бесстрастный додон Авелий и беспокойный, легкомысленный землянин Уилл. Авелию досадно, что это последнее воплощение его бессмертной души своей человеческой эмоциональностью и непредсказуемостью постоянно подводит его и мешает выстроить логически безупречную стратегию борьбы.

Уилл то и дело выступает на передний план, как будто вершина всего того множества беспокойных человеческих воплощений, которые погребли под своим беспамятством мудрое равновесие додона. Авелий не видел в Уилле себя, а только внешнее, призрачное мерцание сгустка человеческих фобий, эмоциональных всплесков, застарелой (?!) и нерациональной неприязни по причине каких-то межличностных разногласий, восторженных иллюзий относительно скороспелых ценностей этого нестойкого, скоротечно-стремительно разлагающегося мира Земли и упрямого, самцового желания непременно выйти победителем - любой ценой! Да, Авелий и Уилл не были едины, о чем последний не подозревал. Ему гораздо ближе по-человечески понятный, симпатичный, разговорчивый, подвижный Альваар.

Додоны не проводят время в долгих разговорах, они общаются незаметно для окружающих при помощи сверхскоростных и сверхпроводящих информационных полей высоких уровней и множеством подуровней - это такой объёмный поток обмена, с такой степенью выразительности, глубины и открытости, что все додоны, где бы они ни находились, становятся как бы узлами единой, сложно структурированной сети разумов. В этом объёме тонут индивидуальности - то, что различает землян друг от друга, и Авелий в такой же мере чувствовал себя Пространственником, Лгуннат и Варсуйя, в какой действительно ими являлся - жалкий, ничтожно жалкий остаток некогда бесконечно-обширной сети разума додонов. Вот чего ему не хватает, а не хитроумных приемов использования Силы, которые изобретает Валентай, чтобы обыграть врага. Так что Рушер врал, когда привязывал поступки додонов к конкретному воплощению. Это даже врал не Рушер, а Кийан. Рушер - вот слабое место Кийана.

Точно так же, как Авелий, Кийан привязан к череде своих беспамятств - воплощений в неполноценное земное существо, к его слепым амбициям, порождённым осквернённой химической природой - гормональным фоном, существенно влияющим на мышление и мотивацию поступков землян. Это всё та же самцовость говорила в Рушере, руководила его действиями и ставила перед ним цели. Быть лучше всех, сильнее всех, могущественнее, смеяться над врагами, повергать их ниц и наслаждаться их унижением, позором.