– Все, что смог найти, – выдохнул он.

– Достаточно, – торжественно кивнул Константин и сунул пробирку под подушку миссис Уошу. – Отлично, отлично.

И тут, словно семена действительно были волшебными, миссис Уошу очнулась и закричала так, точно ее разрывали пополам. Клевер подняла лампу, а Константин объявил:

– Наконец-то ребенок показывает попку! Ничего себе, шуточки.

– Разве это правильное положение? – спросил мистер Уошу.

– Мы не можем ждать, пока будет правильное, времени не осталось, – сказал Константин, забирая лампу у Клевер и пододвигая ей свой табурет.

Клевер еще ни разу не принимала новорожденного, но поняла, что это испытание ждет ее уже совсем скоро. Она успела сесть как раз вовремя, и тут появилась скользкая ножонка. Клевер пыталась нажимать на нужные места, чтобы поддерживать давление (она не раз видела, как делает отец).

Показалась похожая на незрелый персик попа, за ней вторая ножка, а там и младенец целиком.

Младенец тут же закричал, живой и здоровый. Оказалось, что это девочка с помятым серым, но уже розовеющим личиком. Клевер поскорее завернула ее в лоскутное одеяло, которое грелось у огня. Она хотела передать ее Константину, но отец покачал головой.

– Это не моя дочка! Первым делом положи ее матери на грудь. Мать – лучшее средство для ребенка.

Протерев руки остатками бренди и одобрительно кивнув дочери, Константин занял место на табурете, чтобы перерезать пуповину и проверить, нет ли кровотечения.

Клевер помогла миссис Уошу поудобнее взять младенца, а тот заливался плачем. Приятнейшие звуки! Вскоре под умиленный смех родителей крошка взяла грудь и начала сосать. Все были живы и дышали. В тот момент Клевер поняла, что Константин заботился обо всех в этой насквозь промокшей землянке. Ни разу в жизни он не позволил Клевер почувствовать себя лишней или испугаться.

Как вышел послед, миссис Уошу и не заметила. Она плакала от усталости и любви – такой, что Клевер глаз не могла отвести. Она видала это и раньше, присутствуя при неосложненных родах, и каждую женщину, в каком бы состоянии та ни была, эта любовь заставляла сиять, словно полная луна. Сияла ли так же и Минивер, когда впервые взяла Клевер на руки?

Клевер тоже страшно устала и потому, не подумав, сказала:

– Родилась с ягодичным предлежанием, во время бури и ливня. Надеюсь, вы подберете для нее хорошее имя.

– Мы назовем ее Одуванчик, – сказала миссис Уошу и заговорщицки улыбнулась Клевер. Она все слышала.

Они очень рисковали, американец и луизианка, решившись создать семью здесь, в суровом приграничье, где давным-давно была вытоптана трава. Но Клевер подумала, что одуванчики умеют выживать.

– Держите ребенка в чистоте, но самое главное – в тепле, – сказал Константин мистеру Уошу, бросая в саквояж пробирку. – Матери нужно есть мясо, а воду пить только кипяченую. Чаи и бульоны. Поняли? Ребенок пусть питается только материнским молоком.

Буря постепенно стихала, и Клевер была рада, что седлать лошадей пришлось под мелким дождиком. Из землянки вышел Константин и начал привязывать сумки к седлам. От долгого бдения у постели роженицы его усы обвисли, и он стал похож на часы с погнутыми стрелками. И все же он улыбался.

– Этому научила меня твоя мама, – сказал он. – Одуванчикам. Она помогала мне во время холеры в Нью-Манчестере, ужасное было время. Мы открыли пункт неотложной помощи в церкви, и скамьи были заполнены родственниками, изнывающими от ожидания и тревоги. Минивер видела их страдания, страдания здоровых. За неделю на церковном дворе не осталось ни одного одуванчика!

Константин тихо рассмеялся, и воспоминание об этом, таком дорогом для нее звуке перенесло Клевер в настоящее.