— А это идет Кэдваллон, — продолжил отец Хью, — ваши добрые братья, конечно, его уже знают. С ним его жена и сын, Передар.

Значит, этот паренек, упругой походкой молодого оленя вышагивающий за своими родителями, и был предназначен в мужья Сионед… И хотя она знала его всю жизнь и в общем-то неплохо к нему относилась, выходить за него не хотела ни в какую. Ну а сам-то жених, интересно, как он чувствует себя в таком положении, подумал Кадфаэль, но достаточно было ему поймать брошенный на Сионед взгляд Передара, как все стало ясно. Да, крепкий узелок здесь завязался. У девушки, судя по всему, достанет выдержки и терпения дожидаться своего часа, а вот про паренька этого не скажешь. Когда он смотрел на нее, лицо его бледнело и в глазах загорался огонь.

Родители его были на вид люди обычные, они привыкли к тихой, спокойной жизни и не сомневались как будто, что и впредь все у них будет идти как по маслу. У Кэдваллона было круглое, мясистое, улыбчивое лицо. Жена его была светловолосой толстушкой и, кажется, довольно ворчливого нрава. А парнишка, видать, удался в кого-то из отдаленных и воинственных предков. На его легкую поступь приятно было посмотреть. Росту он был среднего, однако отменно сложен, и оттого казался выше. Черные, курчавые волосы были коротко острижены. Он был гладко выбрит, с прекрасным цветом лица и смелыми, даже дерзкими глазами. Солнечные блики играли на высоких скулах. Малец уверен в себе — такому небось трудно смириться с мыслью, что его могут отвергнуть, да еще ради безродного чужака. Похоже, он ни в чем не привык встречать отказа.

Точно рассчитав самый подходящий момент, когда церковь наполнилась народом, появился высокий, величавый приор Роберт. Он вышел из крохотной ризницы, а за ним цепочкой проследовали остальные братья. Все заняли свои места, и началась месса.

Разумеется, женщины не могли участвовать в совещании свободных общинников. Не имели права голоса и вилланы <Вилланы — общинники, потерявшие личную свободу>, хотя порой им и удавалось влиять на принятие решений через своих знакомых из числа полноправных членов общины.

Поэтому, когда месса закончилась, свободные прихожане задержались, а остальные стали неторопливо, не роняя достоинства, расходиться, стараясь, впрочем, оставаться неподалеку, чтобы поскорее вызнать все, как только завершится сход. Те, кто имел право голоса, собрались на лужайке позади церкви. Солнце стояло уже высоко — до полудня оставалось не больше часа. Отец Хью вышел и изложил перед собравшимися суть дела — так, как оно было преподнесено ему. Он был духовным наставником этих людей и сознавал свой долг перед паствой, но у него был долг и перед церковью, служителем которой он являлся. Поэтому он сказал, что принц и епископ благосклонно отнеслись к просьбе монахов из Шрусбери, справедливость которой подтверждалась весомыми доказательствами. Привести эти доказательства он предоставил приору Роберту.

Приор выглядел так, что его самого впору было причислить к лику святых. Он всегда умел произвести впечатление, и наверняка сам предложил провести собрание здесь, на лугу, где солнечные лучи придадут его облику особое великолепие. Впрочем, Кадфаэль, зная о пристрастии приора к внешним эффектам, решил, что на сей раз Роберту все же не изменило чувство меры. Несомненно, он выглядел так, как нужно было для дела, только вот само это дело представлялось довольно сомнительным.

— Не похоже, чтобы их это радовало, — шепнул брат Джон на ухо Кадфаэлю, и видно было, что молодой монах и сам не слишком этим огорчен. Видать, порой брату Джону не чуждо было мелкое ехидство. И он был прав — лица слушателей отнюдь не выражали восторга по поводу чудес, которые валлийская святая устроила для этих англичан. Как ни витийствовал приор, добиться расположения схода ему не удавалось.