— Конечно, в кухне стоят.

— Зачем они вам, директору школы?

— Глупый вопрос. После дождя на нашем черноземе работать в огороде в туфлях или кроссовках разве можно?

— Понятно. Можете показать их?

— Конечно, они в кухне… кстати, где лежал и нож. Что все это значит?

— Покажите нам ваши сапоги, Максим Игоревич.

— Да пожалуйста.

Романов отпер дверь кухни, включил свет, взял пару резиновых сапог, протянул их следователю.

Засядько скрипнул зубами. И без точной экспертизы понятно было, что следы этих сапог будут идентичны следам на грязном асфальте во дворе Лугового. Ткачук довольно усмехнулся, а Проханцев бесстрастно сказал:

— Извините, Максим Игоревич, но я вынужден буду задержать вас в качестве подозреваемого в деле об убийстве Павла Ивановича Лугового.

— Его убили? — удивился Романов.

— К сожалению. Вашим ножом, это уже точно известно. И следы на месте преступления — ваших сапог. За достоверность не ручаюсь, все решит экспертиза. Но улики более чем красноречивые.

— Вот так, да? — сказал Романов, качая головой. — Ну ладно, с детьми-то попрощаться дозволите?

Но они уже проснулись и выскочили на крыльцо дома.

— Папа, папа! — кричали Антон и Настя.

— Тише ребята, успокойтесь. Тут случилось какое-то недоразумение, — сказал Романов. — Меня обвиняют в том, что я не сделал и не мог сделать ни при каких обстоятельствах. Но улики свидетельствуют против меня… Антон, ты остаешься за старшего, Настя, помогай Антошке. Ребята, я люблю вас, надеюсь, мы скоро будем вместе.

Даже Ткачук опустил глаза. Ну да, хотел наказать строптивого директора школы, но не так же! Дети останутся без присмотра… Да и какой он убийца, Романов? Прав начальник, чушь все это. А что поделаешь?

— Извините, Максим Игоревич, я чувствую себя полным дерьмом, но такая у меня работа, — сказал следователь.

— Я понимаю, — ответил Романов.

— Пойдемте, Максим Игоревич. Наручники не нужны! Мы разберемся в этом деле, не сомневайтесь. Но я обязан…

Романов согласно кивнул, шагая к калитке. Засядько с яростью посмотрел на подопечного, Ткачук демонстративно смотрел в сторону, жалея о том, что сказал следователю. Даже его сын-троечник никогда и слова плохого не сказал о директоре школы. Многих учителей не любил, а вот директора почему-то уважал. Да кто ж его в станице не уважал? Завтра жена спросит: «Что ж ты наделал, придурок? Как мог подумать такое?» А начальник измотает ночными вызовами… Да что ж он мог поделать, если улики налицо?

Странные улики… Романов сразу признал свой нож, показал сапоги… А ведь мог бы, и должен был, если бы убил Лугового, отказаться от ножа, а сапоги выбросить подальше…

Засядько сел в «Москвич», принадлежащий местному ОВД, даже не предложив места рядом своему заместителю.

— Стас, подежурь тут, пока я не пришлю Александру Ильиничну, — приказал он Ткачуку. — Детей нельзя оставлять без присмотра.

Тот хотел возразить, с детьми и Маслова можно оставить, не его это дело быть постовым, но промолчал. Догадывался, что это лишь начало.

— К Александре Ильиничне Романовой, — сказал водителю Засядько. — Пусть бабуля о внуках позаботится.

— Петр Андреевич, говно это все, — сказал водитель. — Романов не мог убить Лугового, как вы не понимаете? Уж чего-чего, а такого и представить нельзя.

— Я-то понимаю, но дело ведет районная прокуратура. Поехали к Романовой.