Отец сделал мне большую книжную полку, и я стал расставлять книги по алфавиту и жанру.

Еще я совсем отбился от рук. Играл в хоккей, пил сидр, почти не ходил в школу. Но, вернувшись домой, смотрел на свою библиотеку, и на сердце теплело.

Поскольку мне нравились вид и ощущение веса тома, я начал читать толстые книги. Так постепенно я пристрастился к поэзии. В моей жизни не было поэзии, но я мог взять книгу и почитать.

Я никогда никому не сказал ни слова обо всем этом. Упомяни о поэзии на нашей улице — останешься без яиц.

Отец часто останавливался перед полкой с моими книгами, которых становилось все больше, и говорил: «Такой библиотекой можно гордиться».

Мать злилась: «Забил ему голову этой ерундой. Так и хочется за аренду предложить вместо денег эти книжки».

Отец смотрел на меня, и я одними губами произносил: «Она хочет, как лучше».

Потом, уже лежа в постели, слышал, как она разоряется: «Еще скажи, что можно есть эти книги! Хотела бы я посмотреть, как ты на них купишь кусок хлеба».

Надо сказать, ее мечта исполнилась. В первый же день, после того как я уехал в Темплемор учиться на полицейского, она их продала, а полку сожгла.

Томми Кеннеди мечтал, что я добьюсь многого. Надеялся, что я поступлю в колледж. Моих результатов на экзаменах еле хватило, чтобы меня взяли в школу полиции. Когда я рассказал Томми, какую карьеру выбрал, он схватился за голову и сказал: «Какой позор!»

В вечер перед отъездом мы встретились с ним в баре. Я уже был крупным и мускулистым парнем, не даром я играл в хоккей и ел одну картошку. Я ждал его в баре. Томми вошел и прищурился, пытаясь разглядеть меня в полутьме.

Я крикнул:

— Мистер Кеннеди!

Жизнь потрепала его. Он был похож на старую гончую. Причем грустную и унылую.

Я спросил:

— Что будете пить, мистер Кеннеди?

— Портер.

Я гордо прошествовал к бару и принес напитки. Себе — пива.

Томми заметил:

— Рано начинаешь.

Я взглянул на свои новые часы, сверкающие на пластиковом ремешке. Он печально улыбнулся:

— Я не об этом.

— Счастливо, — сказал я.

— Всего хорошего, Джек.

Мы замолчали. Потом он достал тоненькую книгу:

— Подарок на прощание.

Великолепный кожаный переплет, золоченый корешок.

— Это Фрэнсис Томпсон «Гончая небес». Надеюсь, тебя минует такая участь.

Я не приготовил ему никакого подарка.

Он сказал:

— Я все еще смогу посылать тебе книги.

— Ну… лучше не надо… там деревенские парни… подумают, что я с приветом.

Он встал и пожал мне руку.

— Я напишу, — пообещал.

— Обязательно. Да благословит тебя Господь.

Разумеется, я никогда этого не сделал… в смысле, не написал. К моему вечному стыду, я узнал о том, что он умер, только через два года после его смерти.

* * *

Саттон

Пока я был в психушке, я думал о всяких разных вещах. По большей части грустных. О путях, которыми не прошел, а на которых слепо тыкался в стороны. О людях, которые хорошо ко мне относились и которым я отплатил черной неблагодарностью.

Беспечно не обращал внимание на чувства других людей. Ну да. На моих плечах лежал огромный груз вины. Добавьте к этому немного сожаления и очень много жалости к самому себе, любимому, и вы получите классический портрет алкоголика во всем его запятнанном великолепии.