Последовавшее за этим пиршество продолжалось до захода солнца. Были поданы горшки с похлебкой из ямса, фуфу, похлебка из горьких листьев, похлебка эгуси, две вареные козьи ноги, два больших блюда с отварной рыбой аса, вынутой целиком из похлебки, и бочонки сладкого вина, изготовленного из сока пальмы рафии.

Всякий раз, когда перед гостями ставили особенно лакомое блюдо, женщина, которая была у них запевалой, заводила старинную песнь благодарения:

После того как мать Окуаты и все женщины из ее деревни отправились домой, оставив Окуату одну, она почувствовала себя так сиротливо, что по лицу у нее потекли слезы. Мать Обики отвела Окуату к себе в хижину, где ей предстояло оставаться до церемонии брачного жертвоприношения.

Колдун и прорицатель, нанятый для совершения этого обряда, вскоре явился, и участники церемонии двинулись в путь. С колдуном отправились Обика, его старший брат, мать и невеста. Эзеулу не пошел с ними, так как он редко покидал свое оби после наступления темноты. Одаче идти отказался, боясь прогневить наставника по катехизису, который в своих проповедях осуждал жертвоприношения.

Они направились в сторону дороги, ведущей в Умуэзеани — деревню, откуда пришла невеста. Совершенно стемнело, и на небе не было луны. Масляный светильник, который несла мать Обики, давал очень мало света, тем более что одной рукой она прикрывала фитиль, загораживая огонь от ветра. Но ветер все равно дважды погасил светильник, и ей пришлось заходить на ближайшие усадьбы, чтобы снова зажечь его, — сначала к Аноси, а потом в хижину вдовы Мемболу.

Колдун, которого звали Аниэгбока, молча шел впереди. Это был человек маленького роста, но, разговаривая, он так повышал голос, словно его собеседником был глуховатый сосед за стеной усадьбы. Аниэгбока не был одним из прославленных колдунов племени; его пригласили потому, что он находился в дружественных отношениях с домом Эзеулу, да и обряд жертвоприношения, который он должен был совершить, не требовал исключительного искусства. Ребятишки издали узнавали Аниэгбоку и пускались наутек при его приближении, так как рассказывали, что он может превратить человека в собаку, шлепнув его по заду. Но в его отсутствие они потешались над ним, потому что один глаз у него был как попорченная раковина каури. Как говорили, Аниэгбока повредил себе глаз заостренным концом копья из бананового стебля, которое он — тогда маленький мальчонка — подбрасывал и ловил в воздухе.

Продвигаясь в темноте вперед, они иногда встречали по пути людей, но узнавали их только по голосу, когда прохожие здоровались с ними. Слабый свет масляного светильника, казалось, делал еще более непроницаемым мрак вокруг них и не позволял им видеть других так, как те видели их самих.

В большом кожаном мешке, висевшем у Аниэгбоки на плече, все время что-то тихонько побрякивало. Невеста несла в одной руке чашу из обожженной глины, а в другой — курицу. Курица время от времени кудахтала, как кудахчут обычно куры, когда кто-нибудь заберется ночью к ним в курятник. Сейчас Окуата шла посредине группы, она остро ощущала и радость, и страх, которые боролись у нее в сердце. Обика и Эдого, шагавшие впереди, держали в руках мачете. Они обменивались иногда отрывочными фразами, но, разговаривая, Обика думал совсем о другом. Он напрягал слух, стараясь расслышать нежнейшее позвякивание джигид невесты. Он даже узнавал звук ее шагов, отличал ее поступь от поступи остальных. У него тоже было неспокойно на душе. Что ждет его, когда он приведет жену после жертвоприношения в свою хижину: найдет ли он ее, как говорится, «дома» или же с гневом и унижением узнает, что кто-то другой ворвался в дом и похитил заветное сокровище? Нет, этого не может быть. Все, кто с нею знаком, в один голос говорят, что это девушка примерного поведения. Обика уже выбрал здоровенную козу, которую он преподнесет в дар матери Окуаты, если его невеста окажется девственницей.