После того как Виктория раскритиковала порядки на промысле, дядя Истигней первое притонение начинает РОЕНО в половине восьмого. Критика подействовала — это хорошо! Это приятно Виктории. Вот и сейчас, поглядев на старый осокорь, дядя Истигней машет рукой: «Начали!» Но сам почему-то не садится в завозню, хотя всегда самолично начинает первое притонение. Вероятно, что-то произошло. Не садится в завозню и Наталья — вместе с Ульяном несет тяжелый березовый кол. Ульян торопливо, взволнованно что-то говорит ей, она кивает головой, посмеивается.

Так и не поняв, что случилось, Виктория садится под навес, раскрывает тетрадь, чтобы проверить вчерашние записи. Повариха тетка Анисья озабоченно возится у плиты. Она повязана платочком, шея обмотана шарфом, а поверх платочка — еще одна большая пуховая Шаль. Таким образом, голова тетки Анисьи укутана по-зимнему, а вот на теле только ситцевое платьишко с короткими рукавами, из которых высовываются диковинно толстые руки — красные и крепкие, как наждак.

— Ничего не жрут, одежонку поизорвали, ночами шарашатся, — монотонно бормочет повариха, со злостью бросая в чугун очищенные картофелины. — Ну ладно! Пущай эти мальчишонки, то есть Семка со Степкой, а старый-то пес, Истигней-то, куды лезет? Вот что спрашиваю: куды старый черт, мигун, куды лезет? Надысь мне говорит, черт меченый, ты, говорит, Анисья, не сплетничала бы, а! Ты, говорит, как телефонный аппарат, тебя, говорит, даже крутить не надо… Ну ладно, погоди! Я тебя сегодня накормлю: самый что ни на есть плохущий кусмень положу… Чтобы потоньшал, окаянный! Забудешь, черт, небось про телефоны. Ладно!

Кидая картофелины, тетка Анисья так размахивается, словно бросает гранаты. Из котла поднимаются высокие столбы воды с мелко нарезанной морковкой и укропом.

— Что творится! Натащили железы, ночи не спят… Вчера, это, осталась после работы котлы почистить, гляжу, а они — нате вам — приезжают! Железину с собой притащили и говорят: шла бы, Анисья, отдыхала, нам некогда. А утром хватилась, нет кочерги! Я туды, я сюды, а этот варнак, Семка то есть, хохочет. Из твоей кочерги, говорит, винты сделали… Дураки, говорю, срамцы! Раньше этот невод проклятущий лошадями таскали и ничего, а нонче машиной, а вам, говорю, мало. Снять бы штаны, говорю, да по мягкой части орясиной, что потолще. Ишь что задумали — скорость увеличивать! Сами из сил выбиваются, Ульяшка Тихий от водки да от кола ног не таскает, а им все мало. Скорость им понадобилось увеличивать! А все кто — язва эта, Истигней окаянный. Ты, говорит, как телефон…

— Увеличить скорость?.. Как — увеличить скорость? — спрашивает повариху Виктория, уловившая только последние слова женщины. — О чем вы говорите?

— Да об Истигнее! О нем! Скорость невода, старый черт, увеличивает!

— Как увеличивает?

— Обыкновенно! А ты, поди, не знаешь? — подозрительно спрашивает тетка Анисья, переставая чистить картошку. — Неужто не знаешь? — повторяет она, поняв вдруг, что Виктория действительно ничего не знает о ночных безобразиях. Это приводит стряпуху в крайний восторг. Всплеснув ладонями, она захлебывается от желания немедленно выложить все. — Как не знаешь? — поражается тетка Анисья. — Ну и чудо! Ну, девка, тут рассказывать, тут рассказывать — с ума сойдешь!

От восторга тетка Анисья взвизгивает и подбоченивается.

— Слушай, девка, вникай! Все обскажу, все выложу, как на тарелочке… Вот, значит, Семка, варнак этот, придумал железину, от которой машина быстрее вертится, Ну ладно, придумал — и к Степке… Они с ним дружки, водой не разольешь… Значит, приходит, это, Семка к Степке, железину с собой, конечно, притащил, вот, говорит, смотри! Степка, это, посмотрел.