— Вы все собираетесь направиться в бильярдную? — спросила Тереза Тандлфорд после обеда, выражая немного неодобрения и немало раздражения. — Я не могу понять, какое особое развлечение вы находите в том, чтобы смотреть на двух людей, раскатывающих несколько шаров из слоновой кости по столу.

— О, ну, в общем, — ответила ей хозяйка, — это способ приятно провести время, знаете ли.

— Очень скучный способ, по-моему, — сказала миссис Тандлфорд. — Я как раз собиралась показать всем вам фотографии, которые сделала в Венеции прошлым летом.

— Вы показывали их нам вчера вечером, — поспешно произнесла миссис Куверинг.

— Те были сделаны во Флоренции. Они совсем другие.

— О, ну, в общем, мы посмотрим на них когда-нибудь…завтра. Вы можете оставить их внизу в гостиной, и потом все смогут посмотреть.

— Я хотела бы показать их, когда все собрались вместе, потому что мне следует сделать очень много объяснений и замечаний о венецианском искусстве и архитектуре, по тому же принципу, по которому я рассказывала вчера вечером о флорентийских галереях. Также я хотела прочесть вам свои стихи, посвященные реставрации Кампаниле. Но, конечно, если вы все предпочитаете наблюдать, как майор Лэттон и мистер Стриннит управляются с шарами на столе…

— Они считаются первоклассными игроками, — сказала хозяйка.

— Значит, мне придется признать, что мои стихи и моя художественная болтовня считаются второклассными, — едко заметила миссис Тандлфорд.

— Однако, поскольку все вы уже изготовились смотреть глупейшую игру, мне больше нечего сказать. Я пойду наверх и закончу одно письмо. Позже, возможно, я спущусь и присоединюсь к вам.

Как минимум одному из зрителей игра совсем не казалась глупой.

Она была увлекательной, возбуждающей, дразнящей, нервной, и наконец она стала трагической. Майор с репутацией, привезенной из Сен-Морица, оказался явно не в форме, молодой Стриннит форму наконец обрел, и удача была на его стороне. С самого начала в бильярдные шары, казалось, вселился демон упрямства; они катились вполне удовлетворительно для одного игрока и никак не желали двигаться для другого.

— Сто семьдесят и семьдесят четыре, — распевал молодой человек, исполнявший функции маркера. В игре до двухсот пятидесяти это было огромное преимущество. Кловис видел, как румянец волнения исчезает с лица Диллота и мраморная бледность занимает его место.

— Сколько ты поставил? — прошептал Кловис. Тот в ответ произнес сумму, едва шевеля сухими, дрожащими губами. Она оказалась гораздо больше, чем он или кто-то из его знакомых мог заплатить; он сделал как раз то, что собирался сделать. Он поторопился.

— Двести шесть и девяносто восемь.

Рекс слышал, что где-то в зале часы пробили десять, потом другие где-то еще, и еще, и еще; дом, казалось, наполнился боем часов. Потом совсем далеко загремели напольные часы.

Через час все они пробьют одиннадцать, и он будет слушать их — опозоренный изгой, неспособный даже частично оплатить проигранное пари.

— Двести восемнадцать и сто три.

Игра была почти что кончена. И с Рексом почти все было кончено. Он отчаянно молил, чтобы рухнул потолок, чтобы загорелся дом, чтобы произошло какое-нибудь событие, которое положит конец этому ужасное верчению туда-сюда красных и белых шаров из слоновой кости, которые толкали его все ближе и ближе к гибели.

— Двести двадцать восемь, сто семь.

Рекс открыл свой портсигар; там было пусто. Это по крайней мере давало ему предлог выйти из комнаты, чтобы снова запастись сигаретами; он спасался от затянувшейся пытки: созерцания этой безнадежной игры, шедшей к печальному финалу. Он вышел из круга поглощенных игрой наблюдателей и по короткой лестнице направился к длинному, тихому коридору спален, где на каждой двери висел маленький квадратик с именем гостя.