— Нехорошо врываться в чужой дом, оскорблять уважаемых в городе людей. Кончился ваш ментовский беспредел — перестройка, демократия в стране.

— Да, Талиб, ты прав, ваша берет, воровской беспредел наступает, но народ до конца не осознает, что это значит для него. Верно, что у твоих ног валяются нынче и депутаты, и министры, ибо они твои депутаты, твои министры. Но со мной тебе и твоим друзьям придется считаться, законы отменить твои дружки не решатся, хотя и кроят их уже в угоду себе…

— Что вам от меня нужно? Вы ведь знаете, нынче я вам не по зубам, перебил Талиб, чувствуя, как взвинчен полковник.

— Скажи, кому нужна смерть прокурора Камалова, кто охотится за ним?

— Откуда я могу знать? — теряя интерес к разговору, ехидно улыбнулся Талиб, и постоянно срывающиеся в бег глаза вдруг застыли.

— Ты знаешь, я редко обращаюсь к вашему брату за помощью и дважды прошу редко, поэтому подумай, чтобы не пожалеть потом.

Джураев направился к двери.

— Ты, наверное, забыл, к кому пришел, а вдруг не выйдешь из ворот этого дома… — сказал вкрадчиво Талиб. Полковник услышал слабый щелчок хорошо смазанного выкидного ножа и в ту же секунду, несмотря на свою грузность, ловко, словно в пируэте, развернулся, в руке у него поблескивал ствол.

— Брось сюда нож, — скомандовал гость, — время вскружило тебе голову, а зря, с этой минуты можешь считать, что жизнь твоя не стоит и копейки! — и, подняв финку, двинулся к лестнице.

— Что ты можешь мне сделать, мент поганый, да у меня друзья лучшие адвокаты города, и повыше кенты есть! — закричал истерично Талиб. — Вот тебе сегодняшний день не пройдет даром, это точно…

Джураев молча спускался по крутой лестнице, а Талиб следом в истерике кричал:

— Ничего ты не можешь, нет у вас власти, на понт берешь… Просить прощения еще у меня будешь, у ног валяться…

Эркин Джураевич вдруг резко развернулся и, в два шага покрыв расстояние, разделявшее их, схватил Талиба за грудки:

— Заткнись, падла, отныне ты приговорен. Забыл, как восемь лет назад ты сдал мне Фаруха и он получил на всю катушку. Сегодня Фарух тебе не чета, хотя и ты не последний человек в городе. Такое никогда не прощается. Предательству нет срока давности, кажется, так гласит одна из главных воровских заповедей? Он повернулся и не спеша двинулся к дверям.

У самого порога его достал голос Талиба:

— Постойте! Мы оба погорячились, я не знал, что этот прокурор ваш друг. Но мы не имеем к нему отношения, дело, похоже, пахнет политикой, борьбой за власть…

— Кто? — жестко спросил, обернувшись, Джураев.

— Миршаб… — тихо прошептал хозяин дома.

В новой палате кровать прокурора расположили иначе, Камалов видел входную дверь, хотя догадался, что полковник Джураев распорядился насчет охраны. Прошло три недели после ночного покушения, Ферганец почти каждый день настаивал, чтобы его выписали, события требовали контроля, он чувствовал, как теряет время… Но вроде забрезжила надежда. Медсестра проговорилась, что через неделю его выпишут с оформлением инвалидности. Время в больнице он все-таки зря не терял, тут за долгие часы бессонницы ему пришли многие идеи, неожиданные ходы. Болезнь позволила ему тщательно проанализировать, вариант за вариантом, действия каждого, попавшего в орбиту его внимания.