Каков бы ни был расклад политических сил на сегодня, Сухроб Ахмедович понимал, что нужно попытаться вернуть себе прежнюю должность, структуры власти не изменились, хотя люди в Белом Доме на берегу Анхора имели уже другого цвета партийные билеты. Но он хорошо знал нравы, царящие наверху, никто так просто место не вернет, тем более такое — контролирующее правовые органы. А органы это реальная сила, люди с оружием. Для политика, метящего высоко, этот пост лучший плацдарм для атаки. Поэтому, еще не оглядевшись вокруг и не выстроив никакой тактики и стратегии, он дал такое осторожное интервью телевидению: мол, вышла промашка, накладка, оговорили, и он никого не винит, ибо ошибки в правосудии в переломное время неизбежны. И жертвой, мол, становятся люди, находящиеся на переднем плане борьбы за перемены в обществе, истинные борцы за независимость республики, такова, мол, всегда и везде цена свободы. В общем, с достоинством, тактом, выдержкой. Подобное интервью на фоне огульного охаивания правосудия, доставшегося республике от "тоталитарного режима" Москвы, выглядело благородно и не могло не броситься в глаза. К жертвам всегда есть не только сострадание, но и понимание, вот на что и рассчитывал дальновидный Сенатор.

На презентации Сухроб Ахмедович обратил внимание, как много новых, незнакомых людей появилось на поверхности общественной жизни в Ташкенте, независимых, с иной манерой поведения, раскованных, тщательно и модно одетых. В большинстве своем это новый слой предпринимателей, коммерсантов, бизнесменов, людей, прежде державшихся в тени, незаметных, особо не претендовавших на власть и положение в обществе. Но едва для них появился маленький просвет, шанс — они объявились тут как тут, мгновенно заняв ключевые позиции в экономике, финансах, и всем сразу стало ясно, кто отныне будет иметь власть в республике. А ведь раньше человек у власти не мог возникнуть из ниоткуда, вдруг, следовало пройти много должностных ступеней, причем не хозяйственных, административных, а прежде всего партийных. И все было ясно кто за кем стоит, откуда корни, кого куда двигают — выходило, что подобная расстановка сил, незыблемая иерархия ушли навсегда. Вот какой вывод сделал он в первый же вечер на свободе, правда, вечер необыкновенный, где наглядно демонстрировалось: кто есть кто.

Порадовался Сенатор и своему давнему решению, когда он рискнул выручить Шубарина и ценой жизни двух людей, охранника и взломщика по имени Кащей, выкрал из прокуратуры республики дипломат со сверхсекретными документами Японца, касавшимися высших должностных лиц не только в Узбекистане, но и в Москве. Выходило, поставили они тогда с Миршабом на верную лошадку — Шубарин, не принадлежавший к партийной элите, а друживший с ней и финансировавший ее, как никогда упрочил свое положение, став банкиром, и в новой прослойке относился к ключевым фигурам. А судя по собравшимся со всего света гостям, вышел он и на международную орбиту, значит, у Сенатора появлялся шанс попробовать себя и в новой, предпринимательской или коммерческой, сфере, если не удастся отвоевать прежнее место. Уж ему-то Артур Александрович не должен отказать, обязан по гроб жизни, да и миллионы, взятые у хана Акмаля в Аксае, могут пойти в дело. Можно их прокрутить через банк два-три раза, вот тебе и удвоение, утроение капиталов. Вот что значит вовремя рискнуть и помочь нужным людям.

Да, шансы Сенатору на свободе вроде светили радужные, но… оставался жив и на своем посту прокурор Камалов. Он-то, Ферганец, ни на минуту не смирится с поражением, для него он был и остается только преступником, и от своего прокурор не отступится, такая уж порода, кремневая, не характерная для Востока. И прежде чем строить планы на будущее, стоило разобраться с Камаловым раз и навсегда, иначе вновь окажешься в наручниках, тут обольщаться не следовало. То, чего не удалось сделать Миршабу, теперь придется решать ему самому, на ничью прокурор никогда не согласится.

Конечно, он догадывался, что положение у Камалова ныне не то, что раньше, для многих радикалов, которыми буквально кишит каждая отныне суверенная республика, человек, назначенный из Москвы — а прежде прокуроры республики утверждались прокуратурой страны, — виделся чем-то вроде прокаженного.