– Это так, – согласился Сулла, – невозможно путать два понятия: легковооруженные и тяжеловооруженные. Их назначения понятны. Последние должны прикрывать первых. Следовательно, щиты гоплитов, как их называют греки, ни в коем случае не должны поддаваться натиску врага. Они должны быть достаточно прочными, чтобы выполнить возложенную на них задачу. Что же до легковооруженных, то они должны быть минимально обременены оружием, то есть его тяжестью. И в то же самое время оружие их должно быть достаточно боевыносливым и предельно убойным.

Центурион, командовавший десятью баллистами, доложил, что в течение дня может сломить сопротивление небольшой, хорошо укрепленной крепости. Ядро, запущенное новейшей баллистой, пролетело расстояние в полмили и пробило покрытие из досок толщиною в три пальца.

– Это хорошо, – сказал Сулла.

– Вообрази, – горячо продолжал центурион, – что по воздуху летит камень с человеческую голову…

– На расстояние полумили?

– Нет, такое сверхтяжелое ядро попадает в цель на расстоянии двухсот – двухсот пятидесяти шагов.

– Неплохо! – воскликнул Сулла.

Даже самый критический смотр войску свидетельствовал о том, что в Ноле собрана действительно отборная и хорошо вооруженная армия. Должно быть, в Риме это понимают и, несомненно, беспокоятся по этому поводу. Но жребий брошен: убийство двух военных трибунов бесповоротно определило дальнейшее течение событий. Это значит – полный разрыв с Марием! Но не только разрыв, но и начало открытых военных действий. Поскольку Марий не кажет носа из Рима, – а это вполне можно понять, ибо нет у него за пределами города достаточной военной силы, – поскольку Марий в Риме, одна возможность, чтобы сразиться: это идти на Рим! По-видимому, сенат обеспокоен подобным оборотом, хотя еще никто не произнес вслух ни слова о походе на Рим. Даже Сулла не смел до поры до времени громогласно заявить об этом: ибо не бывало еще от века, чтобы римляне брали свой собственный город. Однако логика борьбы толкала только на этот путь. Что еще оставалось Сулле? Ждать, пока наберется сила у этого старикашки?

Стало быть, образ действий как бы подсказывался самим ходом событий. Вот так и бывает часто: ты уже не хозяин своей судьбы!

Сулла распорядился созвать своих ближайших помощников и, когда те явились, задал им вполне естественный вопрос: что же дальше? Поскольку никто не торопился отвечать на этот нелегкий вопрос, слово взял сам Сулла.

С виду он был спокойный. Жесты скупые, уверенные. Глаза светились голубизной. Казалось, ничто не заботит этого полководца, кроме погоды, которая начала портиться. Со стороны Тирренского моря дул холодный ветер. Пузатые тучи обложили небо.

– Соратники, – начал Сулла, – я хочу обрисовать наше положение, каким оно мне представляется… – И осекся. – Я велел, чтобы семейограф записал наши слова. Я его не вижу. Где он?

– Я здесь, – сказал пожилой человек с голым черепом. Он держал в руках дощечки и стило, готовый по первому знаку зафиксировать скорописью то, о чем будет здесь говорено…

– Соратники, – продолжал Сулла, – в свое время надлежащим образом было решено, что для войны против Митридата образуется особое войско.