|
Одним словом, у тебя не остается времени на размышления! А сестерции, а динарии, а ассы сами сыплются тебе в мошну. Ибо ты – на государственной службе, ибо ты – на часах у республики, ибо враги трепещут при виде твоем!.. А повышение? А награды? А серебро и золото, которое вешают тебе на шею, на грудь? А золотистые ленты на рукавах?.. Нет, брат, солдатская служба тем и хороша, что ценится она, что в почете она!.. Я уж не говорю о богатой добыче после победы. Об увенчанном лавровым венком триумфаторе, когда ты шагаешь рядом с ним и купаешься в блеске славы его… Нет, брат, нет и не может быть ничего лучше судьбы удачливого воина. Его ждут чины и награды. Под его властью когорты, целый легион, целое войско! Он шагает вверх по военной лестнице. Перед ним открыты дворцы и все двери всех дворцов!
Нарисовав перед своим подчиненным такую чудесную картину службы в легионе, Децим встал с камня, широко расставил ноги и подбоченился. Он был здоров – даже слишком! – бодр духом – даже слишком! – доволен жизнью – даже слишком доволен!.. Гней Алким почему-то подумал, что слишком здоровые и слишком бодрые, если они подобны Дециму, вредят республике. Их здоровье и бодрость не идут на пользу Риму. Скорее наоборот! Разве мало плачет женщин? Разве мало сирот? Разве мало смертей? Разве мало крови? Когда все это Гней высказал в мягкой и краткой форме, Децим очень удивился. Поразился, можно сказать. – Послушай, – вскричал Децим, – зачем же ты пошел в солдаты? – У меня не было иного пути. – Как это – не было? – Очень просто, – сказал Гней. – Отец погиб во время похода в Галлию. Мать умерла от горя. Я остался один, без кола, без двора. У меня не было другой дороги. – Возможно, – недоверчиво произнес Децим, – прослужив в войске, выиграв несколько сражений, ты можешь рассчитывать на землю. – Наверное. – Это уж точно! – сказал Децим. – Вот вернемся из Малой Азии – сам увидишь, что будет! – А что? – И земля! И семья! И сестерции в мошне! – Да, я верю! – сказал Гней. – И я! – согласно сказал Децим. – Всей душой верю, ибо нас ведет не кто-нибудь, а сам Сулла! Его лицо просияло. Глаза его сверкали радостью. Центурион глубоко верил в Суллу. Гнею, наверное, надоело лежать на земле, Он встал, отряхнул сухую траву со своего плаща. И бросил как бы невзначай: – Если бы не этот Рим… Это было сказано тихо, как бы про себя. Но Децим встрепенулся. Он подошел вплотную к солдату, положил ему тяжелую руку на плечо. – Что ты сказал? – спросил он строго. Гнею стало не по себе. – Ничего особенного. Сам себе сказал. – Что именно? – Не помню уже. Этот центурион глядел на него волком. Та, капитолийская волчица, которая из металла, существо добрейшее по сравнению с этим волком по имени Децим. – А ты вспомни, – прошипел центурион. Гней растерялся: – Я не помню. И Децим напомнил: – «Если бы не этот Рим…» В каком это смысле понимать? – Мне кажется… – Что тебе кажется, Гней? – Я думаю… – Опять это самое – «я думаю»! Я говорил тебе, что это пустое все! Ты не должен думать! Лоб Гнея покрылся легкой испариной. Что надо этому солдафону? Ведь ясно же: одно дело воевать против Митридата, а другое – против Рима. Децим не спускал с него сердитых глаз. |
