|
Он понимал, притом отлично, что, если Сулла не захочет того, не быть Цинне консулом! Это яснее дня, яснее ясного, как говорят остийские моряки. Разумеется, Цинна нужен Сулле. Но, наверное, и Сулла нужен сейчас Цинне. Можно отвергнуть дружбу Суллы в припадке самолюбия. Можно отказаться от его предложения. Но что же это даст? Разве не найдут другого консула? Жаждущих в Риме всегда предостаточно, – лишь бы избрали!..
Словно бы читая мысли Цинны, Сулла сказал: – Ты вправе спросить, Цинна, почему Сулла приперся ко мне с таким предложением? С предложением, которое многим покажется неожиданным. Цинна не скрывал; да, это ему очень хотелось бы знать. – А потому, Цинна, что нельзя стоять за республику и занимать в то же время позицию диктатора. Потому что – противоестественно. Это мог делать Марий. Позволить себе такую роскошь я не могу. Я желаю упрочить древнеримские традиции. Я желаю следовать дорогой дедов и отцов. И к тому же призываю других, в частности тебя. Если следовать до конца этому благородному принципу, надо безусловно отказаться от кровавой вражды, вызванной причинами политическими. Надо проявлять терпимость в отношении своих противников. Кажется, не я первый говорю это. Перикл следовал тому же принципу. Перикл и наши предки. Я хочу, чтобы такой великий политический, государственный деятель, как Цинна, стоял рядом со мною и спорил со мною. Чтобы в споре этом рождалась истина. Нет, Цинна не верил своим ушам. Он это так и высказал вслух и заставил Суллу повторить все сначала – слово в слово… – А теперь ты доволен? – спросил Сулла. – Да. – Ты веришь мне? Нет, все-таки Цинна не верил. Просто не мог поверить. Это было бы сверхъестественно. Неоправданно. Глупо с его стороны. Но не был бы он истинным римским патрицием, если бы не солгал. Он сказал: – Да, верю. Сулла протянул ему руку. Цинна пожал руку. Не веря. Цинично. Сулла был доволен. Цинна – тоже. Но этот, Цинна, ждал еще чего-то. Не может же быть, чтобы Сулла так, за здорово живешь, бился за кандидатуру Цинны. Возможно, слово «бился» здесь не совсем уместно. Ибо в сенате немало его сторонников. Но, возможно, они остались бы в меньшинстве, если б Сулла не подарил Цинне свою поддержку. – Теперь, – сказал Сулла, – когда мы поняли друг друга, у меня к тебе большая просьба… «Я так и знал, – подумал Цинна. – Ну-ка, что ты потребуешь взамен?» – Слушаю тебя, – сказал Цинна. – Цинна, ты знаешь мою набожность… «Нет», – хотел сказать Цинна, а сказал «да». – Я прошу об одном: мы с тобою подойдем к Тарпейской скале, и ты принесешь мне клятву. Цинне еще раз за этот вечер пришлось страшно поразиться: клятву?! У Тарпейской скалы?! Зачем?!.. – Я – человек набожный, – повторил Сулла. – Знаю. – Я верю клятвам. – Я должен поклясться, Сулла? – Да. – В чем? – В дружбе. – А еще? – В любви к республике. – А еще? – Все, Цинна. Этого для меня вполне достаточно. «Лиса, змея, сволочь, негодяй! Что тебе еще нужно? Клятвы захотел? Подавись ты ею!» – Готов поклясться, – произнес Цинна. – Пошли! – сказал Сулла и мигом поднялся с места.
Цинна не был большим политиком. Чаще полагался на свою интуицию. Сама по себе интуиция – вещь хорошая. Как говорят прожженные, изощренные в интригах сенаторы, вещь не вредная. |
