Она захлопнула за ним дверь, прислушалась к торопливым шагам. Смешной мальчишка! Как у него загораются глаза, когда его что-то поражает! Как оживляется, меняется лицо!

Она тихо захихикала, вспомнив реакцию Кирилла на сообщение о том, что платье, возможно, будет готово завтра. Вот уж умора! На редкость славный парень! Если б у нее был сын, то он, скорей всего, походил бы на этого Кирилла. Так, по крайней мере, ей бы хотелось.

Он даже не стал вызывать лифта, вприпрыжку помчался вниз по лестнице! А ведь семнадцатый этаж, не что-нибудь. И про платье своей невесты, похоже, забыл напрочь.

Мы еще посмотрим, кстати, получит ли невеста своего жениха! Нельзя отдавать его той сучке… Парень явно талантливый, сразу видно. Хоть одно доброе дело она сделает, не даст погибнуть мальчику в постели у этой блядищи, которая будет из него веревки вить, а потом выкинет на помойку, как только найдет какого-нибудь богатея. Ни за что!..

Сам-то он, конечно, от нее ни за что не отлипнет, это понятно, такие присасываются накрепко. Но еще не вечер, есть способы ему помочь. Светочке из Кривого Рога небось сейчас прописка нужна. Что ж, поглядим!.. Нет, нет, она не допустит, чтобы этот славный мальчик повторил ее ошибку.

Людмила Борисовна решительно задвигала в воздухе указательным пальцем и, переваливаясь чуть тяжелей, чем обычно, заспешила к телефону.

— Эльвирочка Константиновна, — умильно закрякала она, — это Люся. Не отрываю вас, нет? У меня знаете к вам какая просьба… Мы с вами заболтались, и я совсем забыла про одну важную вещь… Я вам никогда раньше не говорила, как-то случая не было… Дело в том, что у меня племянник есть, Кирюша…

9. Озноб

Бирюлево погружалось в сон. Все вокруг замолкало, затихало, замирало. Одно за другим гасли окна в гигантских многоэтажках до тех пор, пока на весь спальный район не осталось всего несколько маленьких освещенных прямоугольников, раскиданных тут и там на разной высоте и только подчеркивающих своей малочисленностью всеобщее темное оцепенение.

Так тянулось уже часа два или три, когда внезапно в накрывшей Бирюлево тишине эхо разнесло легкие, еле слышные шаги. Посредине омертвевшей улицы появилась девочка в драных джинсах и стоптанных кроссовках, давно утративших свою белизну.

Девочка жевала жвачку, куталась в потрепанную розовую курточку и шмыгала покрасневшим носом, втягивая сопли. Не то чтобы она мучалась от простуды, скорее это просто была аллергия на холод.

Серые глаза девочки слезились от встречного ветра, и ей приходилось периодически вытирать их грязной ладонью. При этом она зорко поглядывала вокруг, словно пыталась разглядеть кого-то за закрытыми дверями подъездов.

Никого не обнаруживая, девочка выплевывала надоевшую жвачку и, натянув капюшон, с каким-то брезгливо-равнодушным выражением на лице продолжала свое одинокое движение с только ей ведомой целью.

Фархад Нигматуллин проследил, как розовый муравейник исчез в конце темного уличного ущелья, и, поежившись от вновь охватившего его озноба, отпрянул от окна. Одновременно какой-то мучительный, полузвериный стон вырвался из его плотно сжатого рта.

Фархаду было холодно, отчаянно холодно. Этот холод возникал даже не от рвущегося в щели ветра, он шел откуда-то изнутри. Причем зябкость его отнюдь не была врожденной, проявляться стала где-то несколько лет назад и с тех пор росла неуклонно с каждым годом, доставляя Фархаду массу отвратительных переживаний. Никакое теплое белье ему при этом не помогало, и бороться с постоянно растущим холодом становилось все тяжелей.

Но самый ужас и парадокс его жизни состоял в том, что при таком донельзя выматывающем холоде Фархаду все равно безумно хотелось открыть окно. И он совершенно ничего не мог поделать с этим раздирающим его на части желанием.