|
Они путешествовали по Европе, перекочевывая из одного пансиона в другой, — утомительное странствование. Большая часть их жизни проходила в скучной праздности, от изнуряющего влияния которой они только иногда спасались благодаря возбуждающим мелким стычкам, бурным привязанностям и низкой ревности. У всех у них благосклонное настроение сменялось бесцеремонным обидчивым презрением. По временам волна истерии заливала унылую атмосферу, когда женщины скидывали бархат своих лапок и обнаруживали злобные когти. Даже миссис Степлтон иногда нарушала свою обычную сдержанность и искала выхода в язвительных выражениях. Одинокое положение этих женщин, их смутные намеки о родном доме и минувших годах, их бесцеремонное толкование и критика всего им непонятного, заставляли Фелицию смотреть на окружавших ее с той тревогой, с которой ребенок смотрит на непривычное.
Часто она чувствовала себя несчастной и, тоскуя по родном крове, желала, чтобы дядя и тетя, которые со времени смерти ее родителей в течение многих лет заменяли ей семью, взяли бы ее к себе на Бермудские острова. Но эти почтенные люди, когда полковник Грэвс был послан с полком за границу, решили, что пребывание в течение года на континенте доставит удовольствие девушке, а потому передали ее на попечение мадам Бокар, дальней родственницы, пансион которой в объявлениях изображался раем. Они так твердо были уверены в доставляемом ей развлечении, что теперь, когда их отделяли от нее многие тысячи миль, было бы неблагородно, она это сознавала, жаловаться им. Но она была весьма несчастна. — Mon Dieu! Становится невыносимо! — заявила однажды вечером Попеа. Время было после обеда, и некоторые из дам проводили обычный безрадостный вечер в салоне. — Этого вполне достаточно, чтобы свести с ума. Веселее жить в монастыре. У нас были бы заутрени, вечерни и повечерие — куча небольших служб. Усталыми мы отправлялись бы спать и хорошо спали бы. Здесь спишь целый день, так что, когда наступает ночь, невозможно заснуть. — Почему бы вам не отправиться в монастырь, м-м Попеа? — кротко спросила миссис Степлтон, подняв глаза от своего рукоделия. — Ах! Не всегда можно выбирать, — возразила м-м Попеа со вздохом. — Притом, — прибавила она, — надо было бы быть такой доброй. — Да, это до известной степени верно, — согласилась миссис Степлтон. — Лучше быть безмятежным грешником, чем унылым святым! А по временам у нас, грешников, бывают безмятежные моменты. — Во всяком случае, не после такого обеда, как сегодняшний, — заметила фрау Шульц по-немецки с резким раздражением. — Пища становится ужасной… а вино! Оно вредно для здоровья. Мой желудок… — Пейте воду, как мисс Грэвс и я, — сказала миссис Степлтон. — Ах, вы, американки и англичанки, можете пить воду. Мы к этому не привыкли. У себя дома я никогда не пила вина дешевле четырех марок за бутылку. Я не привыкла к этому вину. Я пожалуюсь госпоже Бокар. — Оно скверно, — поддержала госпожа Попеа, — но оно не так скверно, как могло бы быть. В пансионе Шмита мы не могли пить вина без сахара. Это была маленькая пухлая женщина, от природы благодушная. Так как она, кроме того, должна была г-же Бокар за два месяца за стол и квартиру, она могла позволить себе некоторое великодушие. Но фрау Шульц, помнившая, что она аккуратно уплачивает в срок, не считала нужным деликатничать. Она на этот счет имела свою точку зрения, вытекавшую из ее физиологических особенностей. Закончив свою тираду, она настроилась соответствующим образом, чтобы дать бой г-же Бокар, к которой она тотчас же и направилась. — Какая ужасная женщина! — сказала миссис Степлтон, когда дверь за ней захлопнулась. |
