Он вытер руки о полы своей длинной шинели. От этого на темном материале остались еще более темные длинные полосы крови и слизи. Сейчас они поблескивали. Но скоро все это впитается в ткань. И они сольются со старыми пятнами, составлявшими текстурный рисунок его главной одежды.

Он выпрямился и огляделся по сторонам. Дом располагался у реки, на грязном песчаном берегу. В ранних лучах утреннего солнца воды реки медленно текли к морю, гладкие и маслянистые. Местность была плоской и унылой. Вдоль песчаного берега, вдоль реки до самого моря тянулась заболоченная низина. Тонкие деревья были по-осеннему голыми и напоминали причудливые скульптуры из костей, раскрашенные темной высохшей кровью.

Он опустил топор и закрыл глаза. Этим утром все было по-другому. Потому что Эстер больше не была матерью.

Бо́льшую часть ночи она пролежала без сна, глядя на ребенка. Она находила его обворожительным. Его маленькая грудка двигалась вверх и вниз, кулачки постоянно сжимались и разжимались, словно хватая каких-то невидимых существ. «Ангелов или демонов…» — подумала Эстер. Личико его кривилось, губы выгибались, рот что-то жевал. Он напоминал маленького персонажа из мультфильмов Диснея. Не реального умирающего младенца, а воображаемый спецэффект.

Постепенно он настолько ослабел, что уже не мог больше двигаться. Его дыхание стало неглубоким и в конце концов остановилось. Лицо и руки перестали дергаться. Все еще очарованная, Эстер опустила к нему голову, стараясь услышать, как его тело покидает последний глоток воздуха. Его последний вдох. Она уже скучала по нему. Но это ничего не меняло. Ребенок был мертв.

Он лежал в своей колыбельке, неподвижный и безжизненный. Как будто ему требовалось заменить батарейки. Эстер попробовала растормошить его. Он не двигался. Она толкнула его еще раз, на этот раз сильнее. Он по-прежнему не шевелился. Она согнула его, теперь уже двумя руками. Он слегка покачнулся, но когда она убрала руки, вернулся в прежнее положение.

Вот так. Ребенок умер. Она больше не была матерью.

Эстер почувствовала что-то внутри, какую-то боль, как будто из нее вынули что-то такое, чего уже никогда не восстановишь. Это чувство вызвало воспоминание о другом, старом, но очень похожем ощущении того, что из ее тела что-то забрали. Вырезали из нее. Она пыталась не вспоминать об этом, боролась против того, чтобы это возвращалось в ее сознание. Безуспешно. Она годами старалась не пускать это в свою голову, потому что, когда это чувство охватывало ее, она не могла с ним справиться и оно погружало ее в глубокую депрессию, которая могла затянуться на несколько дней и даже недель. Она просто апатично слонялась по дому, ничего не делая, не готовя еду, и только плакала о том, что потеряла. И от этого не было никакого лекарства. Она просто должна была это перетерпеть.

Она боролась с этим снова и снова. Лежа на кровати, опустив руки между колен, она крепко сжимала их бедрами и раскачивалась вперед и назад.

— Нет… нет… не возвращайся, все хорошо. Все должно быть хорошо…

Ничего не помогало. Воспоминания, которые долгое время подавлялись, были уже опять здесь. Снова она чувствовала, как ее пронзает чувство вины, боль и унижение. Как она голая медленно ползет по полу, из нее льется кровь и другие физиологические жидкости, а в ушах звоном отдаются жестокие, полные ненависти слова. И эта боль, пронизывающая все ее тело, тяжело бьющаяся в сердце. Это было больше, чем может выдержать человек. И уж точно больше, чем мог выдержать человек, которым тогда была она.