— Но что? — резко спрашиваю я.

— Но в основном мы были друзьями, — говорит она, как говорит Руби, когда извиняется за вопиющее нарушение элементарных правил: «Да, мамочка, я знаю, что испачкала все стены, но смотри, какая красивая картина».

— Друзьями?

— Он был так... так добр к Чарли, — мямлит она, — и такой потрясающий хирург... я была так... благодарна.

— Настолько благодарны, что занимались с ним сексом? — шепчу я.

Ее глаза наполняются слезами, когда она качает головой и говорит:

— Я в него влюбилась. Я не хотела этого. Я точно не знаю, как и почему это случилось. Может, потому что он спас моего сына... Или, может, я просто влюбилась в него... потому что...

Она умолкает, как будто говорит сама с собой.

— Я никогда не встречала такого человека. Он... исключительный.

Я чувствую новый прилив ярости от того, что она смеет говорить мне о моем муже. О том, кого знает жалких три месяца в сравнении с семью годами нашей совместной жизни. Но вместо того чтобы указать на этот факт, я замечаю:

— Исключительные мужчины не изменяют своим женам. Они не заводят романов. Они не ставят дешевое удовольствие выше своих детей.

Пока я говорю это, в голове у меня четко обрисовывается парадоксальность данной ситуации. Если она была дешевым удовольствием, тогда Ник не стоит того, чтобы за него бороться. Но, вполне возможно, она прекрасный человек и он испытывает к ней настоящее чувство. Что же тогда остается для меня?

— Не думаю, что дело обстоит так, — говорит она, и я вижу, она и сама не знает или не до конца понимает произошедшее.

— Он говорил, что любит вас? — выстреливаю я встречный вопрос, осознавая, что именно из-за этого я здесь и нахожусь. Вот тот смысл, все вертится вокруг одного-единственного факта. Он с ней спал; у него явно были к ней какие-то чувства, и в глубине души я уверена: он был — а может, и до сих пор — влюблен в нее. Но если он сказал ей, что любит ее или что не любит меня, тогда между нами все кончено навсегда.

Затаив дыхание я жду и испускаю вздох облегчения, когда она медленно, категорически качает головой.

— Нет, — отвечает она, — он не испытывал ко мне тех же чувств. Он меня не любит. И никогда не любил. Он любит вас.

Голова у меня идет кругом, пока я повторяю эти слова, отыскивая в них правду. Я хочу ей верить. Я отчаянно хочу ей верить. И может, может, действительно верю.

— Простите, Тесса, — продолжает она дрогнувшим голосом; на ее лице написаны страдание и стыд. — Простите за то, что я сделала. С вами. С вашими детьми. Даже с собственным сыном. Так нельзя было... и я... я так раскаиваюсь.

Я глубоко вздыхаю, представляя ее с Ником: ее глаза закрыты, она обнимает его, говорит ему о своей любви. И как сильно ни хотелось бы мне обвинять ее и ненавидеть, я не делаю этого... да и не могу. Напротив, я ее жалею. Потому, быть может, что она мать-одиночка. Или из-за несчастного случая с ее сыном. Но скорее всего мне жаль ее из-за того, что она влюблена в человека, которого не может получить. В моего мужа.

В любом случае я смотрю ей в глаза и произношу такое, о чем и помыслить не могла до этого момента.

— Спасибо, — говорю я ей, наблюдаю, как она принимает мою благодарность с еле уловимым кивком, затем собирает свои вещи и встает, чтобы уйти, и, пораженная, я осознаю, что была искренна.

ВЭЛЕРИ: глава сорок четвертая

Время залечивает все раны. Она знает это лучше многих. Тем не менее сейчас она удивляется этому простому течению дней, ощущаемому как постепенно действующее волшебство. Она еще переживает, но больше не тоскует по нему так болезненно-остро, и примирилась с произошедшим между ними, хотя и не понимает пока этого до конца.