— Как он? — спрашивает Ник у женщины, которая скрипучим голосом сообщает ему цифры, ничего для Вэлери не значащие.

Ник одобрительно кивает, сестра делает записи на листе Чарли, а потом покидает палату.

— Идите сюда, — жестом подзывает ее к кровати Ник.

Когда веки Чарли вздрагивают и поднимаются, Вэлери стыдится своей нерешительности, своей слабости в такой момент. Ведь это он только что перенес пятичасовую операцию. Это он лежит в маске под капельницей. А она всего лишь ждала.

— Привет, милый, — храбрится она с вымученной улыбкой.

— Мами, — произносит он; это было самое первое имя, которое он ей дал, когда был совсем малышом, и которое забыл, когда научился говорить и ходить.

Вэлери с огромным облегчением слышит голос сына, видит синеву его глаз.

— Ты прекрасно справился, — говорит она, и на глазах у нее выступают слезы, когда она присаживается на кровать рядом с ним. Она растирает его ноги сквозь несколько одеял, наблюдая, как он силится держать глаза открытыми. Через несколько секунд веки у него наливаются тяжестью и снова опускаются.

— Вот. Позвольте вам показать, — шепчет Ник и отходит, чтобы надеть резиновые перчатки. Затем он возвращается к Чарли и ровнейшим движением снимает маску и поднимает край повязки, показывая работу.

Вэлери невольно ахает при виде лица своего сына. Его щеку покрывает слой бледной, прозрачной кожи, усеянной крошечными дырочками, сквозь которые сочится кровь и жидкость. Маска призрака под его маской. Сцена из фильма ужасов. Вэлери никогда не позволяла себе их смотреть, всегда закрывала лицо ладонями. Она чувствует, как ее начинает трясти, но сдерживает слезы.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спрашивает Ник.

Она кивает, задыхаясь, заставляет себя собраться с духом.

— Запомните. Графту нужно время на заживление, — повторяет Ник, возвращая на место повязку и маску.

Вэлери понимает: она должна что-то сказать, — но не может произнести ни звука.

— Через несколько дней вид будет совсем иной. Вы будете поражены.

Она снова кивает, ее тошнит, наваливается слабость. Вэлери говорит себе, что не может упасть в обморок. Она никогда не простит себе, если лишится чувств при виде лица своего сына.

— Как только образуются сосуды, графт обретет нормальный телесный цвет. И двигаться будет, как нормальная кожа, когда заживет и прикрепится к лежащим под ним слоям ткани и мышц.

«Скажи же что-нибудь», — побуждает себя Вэлери, сидя на краю кровати.

— Поэтому нам и понадобится лицевая маска, которую доставят сюда сегодня или завтра. Необходимо поддерживать постоянное давление, чтобы все оставалось нa месте, когда он начнет есть твердую пищу, разговаривать и тому подобное. Кроме того, она поможет контролировать боль...

Вэлери поднимает глаза, тревога заставляет ее наконец-то заговорить.

— Ему будет больно? Мне казалось, вы говорили о большом количестве обезболивающих?

Ник указывает на капельницу.

— Вот они. Но он все равно будет испытывать дискомфорт... и давление облегчит это.

— Ясно, — говорит Вэлери; тошнота и ужас проходят, пока она собирает сведения, которые понадобятся ей для выхаживания сына. — Значит, сейчас он может пить?

Ник кивает.

— Да. Он может пить жидкости, а завтра или послезавтра мы добавим мягкую пишу. Кроме этого, ему нужен покой. Абсолютный покой. Правильно, парень? — спрашивает Нику Чарли, снова открывшего глаза.

Мальчик моргает, еще слишком заторможенный после наркоза, чтобы говорить.

— Правильно, — отвечает за него Вэлери.