Роберт Ролинсон встал, подошел к Фредерике и положил руку на ее точеное плечико.

— Вы когда-нибудь хотели стать секретаршей? — спросил он. — Вы бы прекрасно могли заполнять счета в моей конторе. У меня для вас всегда найдется работа.

Фредерика, почувствовав тяжесть крупной мужской ладони на своем плече — а она не любила, чтобы кто-либо, тем более мужчины, прикасались к ней, — дернула плечом, и рука Ролинсона упала.

— Я не знаю стенографии и не печатаю на машинке, во всяком случае, не настолько, чтобы работать секретаршей.

Розалин надоело разыгрывать интерес к редким керамическим изделиям, и она, с неожиданной импульсивностью повернувшись к хозяину дома, напомнила ему его обещание показать ей сокровища искусства, которые он перед обедом запер в одной из комнат. Лестроуд явно обрадовался возможности сбежать с ней из гостиной. Но перед тем как выйти, он снисходительно обратился к Фредерике:

— Если вам не хочется оставаться здесь, можете идти спать. Вы мне сегодня больше не понадобитесь, так что располагайте собой как знаете.

— Надеюсь, что это так! — воскликнул Ролинсон, изобразив негодование, когда дверь за хозяином закрылась.

Фредерике не улыбалось играть в третьего лишнего с матерью и ее старинным поклонником, и вскоре, несмотря на яростные гримасы на физиономии Ролинсона, она извинилась и ушла к себе в комнату, которую очень любила. Люсиль сделала ее спальню настоящей игрушкой, едва только стало ясно, что ей не придется перебираться с матерью и сестрой в коттедж. Может, эта комната и не была самой лучшей в доме, но она выходила окнами в сад, и, перед тем как лечь в постель, Фредерика подвинула кресло к окну и смотрела, как поднимается луна из-за высоких сосен, громоздящихся, словно стражи, на краю лужайки. Стояла прекрасная летняя ночь, и, если ей в голову пришла мысль о том, как замечательно было бы сейчас очутиться посреди лужаек и вдохнуть свежий воздух, наполненный летними ароматами, наблюдая, как прокладывает световую дорожку луна через искусственное озерцо, густо заросшее на удивление высоким кустарником, в этом не было ничего удивительного — ведь ей чуть перевалило за двадцать и к тому же не давало усидеть на месте какое-то смутное беспокойство. Но было неразумно бродить по укрытым ночной тьмой садам в одиночку. Здравый смысл предостерегал Фредерику об опасности такого путешествия, поскольку территория вокруг дома еще не была приведена в порядок, а неугомонное воображение непременно завело бы ее в самые дикие уголки; существовала вдобавок собака садовника, довольно непредсказуемая по характеру восточноевропейская овчарка, которую на ночь выпускали на волю… Вот уж с кем ей не хотелось бы столкнуться нос к носу.

Так что она продолжала сидеть у окна и следить за непрозрачными тенями, падающими на травы, и за черными кустами по сторонам чуть проглядывающих дорожек, которые скоро залила своим призрачным светом луна, превратив аллеи в страну чудес, а поляны укутав серебряным покрывалом. На террасе под окном послышался звук шагов — это была пара, мужчина и женщина. Женщина стояла ближе к окну, и в ней легко было узнать Розалин, мужчиной был, конечно же, Хамфри Лестроуд. Они задержались ненадолго под окном, и Фредерику поразило, с какой серьезностью они разговаривают. Розалин, в светло-голубом летнем платье, с залитыми лунным серебром волосами и четко высвеченным профилем, изящно прислонилась спиной к огромному каменному льву, украшающему террасу. Контраст между твердостью камня и девической хрупкостью поразил Фредерику и болью отозвался в глубине ее существа. Розалин действительно была обворожительна, и надо быть бесчувственным истуканом, чтобы не оценить ее очарование в такую ночь и в такой дивной оправе, как елизаветинская усадьба Фартинг-Холла. Оба говорили приглушенными голосами, и Фредерике показалось, что Лестроуд держит в своих руках руку Розалин.