Она почувствовала, как огонь пробежал под ее рукой по его груди.

— В темнице? В темнице я рыдал как дитя, у которого отняли грудь. Я дрожал, я трепетал, я льнул к тебе.

— Да.

— Я надеялся, что ты забыла о том, что случилось в темнице.

— Не забуду никогда. Я никому не расскажу, но, Уильям, — она взяла его лицо обеими руками, — за те слезы и за те страхи я люблю тебя еще больше.

— Женщина!

Ему хотелось закричать на нее, однако его раздражение испарилось под солнцем ее улыбки.

— Женщина, мне бы хотелось, чтобы ты забыла об этом.

— Не забуду никогда.

Улыбка ее погасла, а комок в груди внезапно образовался вновь. Взлеты и падения, смерть и радость оказались слишком непосильным грузом, и слезы ее неожиданно полились на его грудь. Она судорожно цеплялась за него, как будто он уплывал куда-то прочь, а он обнимал ее и говорил какие-то успокаивающие слова. Покой был выше ее сил; рыдания ее нарастали до тех пор, пока она не затряслась от муки.

Поглаживая ее с нежностью отчаявшегося человека, он молил:

— Пожалуйста, не надо плакать.

Она кивала и вспыхивала.

— Пожалуйста, прекрати.

Он гладил по ее лицу своими большими ладонями, стирая слезы прежде, чем они успевали скатиться.

— Мне невыносимо это, Сора.

Она кивнула и задержала дыхание, всем сердцем желая остановить этот поток. Ее сотрясали конвульсии, она глотала воздух, терла глаза кулаками.

— Если тебе больно прекратить, — гневно произнес Уильям, — то давай, плачь дальше.

Она засмеялась короткими, всхлипывающими смешками.

— Никогда не пойму я женщин, — пробурчал он с явным облегчением от того, что тучи разошлись. — Я умоляю тебя остановиться, а ты плачешь сильнее, я прошу тебя плакать, а ты смеешься.

Устроившись у Уильяма на руках, Сора вновь ощутила тепло его объятий. Когда она смогла заговорить, то сказала:

— Вот как было всегда. Всегда казалось, что, когда мне было страшно и ты был со мною, страхи мои рассеиваются в твоей уверенности. А теперь я знаю, что и я умею поглощать твои беды, превращать их в силу. Ты вцепился в меня, я качала тебя на руках, я была нужна тебе. В тот момент я поняла истину твоих слов. Мы — две части одного целого. Мы подходим друг другу. Никому нас никогда не удастся разъединить.

— Глупая, дурацкая женщина.

В его устах это прозвучало как сдержанная похвала.

— Неужели тебе потребовалось столько времени, чтобы усвоить эту истину?

Горло Соры сдавило, сердце ее забилось в унисон с его сердцем, и она подняла свои губы, чтобы они встретились с его губами. Они целовались так, как будто были первыми людьми, которые открыли радость поцелуя; они целовались так, будто делали это целое тысячелетие. Они целовались и отодвигались друг от друга и целовались вновь, напряженно прижимаясь друг к другу в непреодолимом устремлении. Она повернулась на его коленях и обвила его своими ногами, неистовствуя в своей любви, гордости и радости. Он притянул ее ближе к себе, накрытый могучей волной желания. Он одержал свои победы; победу над злом, которое угрожало им, победу над страхами Соры. Ему хотелось рассказать ей обо всем, что было в его сердце, но прилив ее тела к его телу отвлекал, а мысли разбегались под призывным дыханием.

Они сцеплялись и разъединялись, сцеплялись и разъединялись, раздосадованные одеждой и разгоряченные любовью, и только холодный порыв морского ветра привел Уильяма в чувства.

— Сора.

Он все еще продолжал держать ее за бедра.

Сора. Темнеет, собирается дождь, а отец пошлет Булу, если мы скоро не вернемся.

— Булу? — вцепилась она в его рубашку.