Даниэль Кельман. Светотень
Выход этой книги — романа-бестселлера, созданного одним из самых ярких и талантливых писателей современности, настоящим Мастером, — в нашем недавно созданном издательстве, это, конечно, большая радость и честь для нас. Поэтому мы во Fresh Verlag задались целью сделать свою работу настолько хорошо, насколько это возможно, и представить любознательному читателю не только блестящий перевод Александры Берлиной, но и примечания к тексту — в качестве небольшого путеводителя по упомянутым в романе «Светотень» культурным кодам, ассоциациям, историческим реалиям и персонажам. Хотим еще раз сказать об авторской пунктуации, которую мы решили бережно сохранить в переводе: в этом романе о судьбе кинорежиссера даже она кинематографична и работает на сюжет, на то, чтобы каждая мизансцена воспринималась зримо, как раскадровка. Вот внутренний монолог, не огражденный кавычками — как крупный план персонажа и его мыслей. Вот прямая речь в массиве текста — как реплика в сторону или случайно услышанный обрывок фразы. А вот и полноценный диалог с тире и красными строками, он звучит на полную громкость. Вот торопливое перечисление без запятых — ускорение темпа. Фраза обрывается, повисая в воздухе — смена ракурса, поворот незримой камеры нашего воображения. Все, все работает на сюжет, и в этом видно большое мастерство автора.
* * *
Анне и Томасу Бюргенталю (†)
Как вообще нам тогда еще удавалось изо дня в день вставать по утрам? Нам, подхваченным и влекомым широким потоком абсурда, нам, все понимающим и все видящим, и тем хуже для нас! Но именно из-за этого понимания мы в конце концов и выжили, когда те, что были много лучше нас, пошли ко дну.
СНАРУЖИ
Что новенького в воскресенье?
Почему я в этом автомобиле? Сижу, не шевелюсь. Если не шевелиться, иногда получается вспомнить. На этот раз не выходит. Ясно только, что водитель курит. Над сиденьями стелется тяжелый дым. Глаза слезятся. Меня мутит. Волосы у водителя седые, на плечах перхоть. Под зеркалом заднего вида на нитке с бусинами болтается крестик. Еще раз по порядку. Водитель приехал за мной, открыл мне дверь, и все так и уставились, раскрыв рты — иссохший Франц Кралер, эта дура Айнцингер и еще один, маленький такой, никак не запомню фамилию. У нас в пансионате «Тихий вечер» ведь как? Дней не различить. За завтраком играет радио, прогулка в парке, боль в спине, обед, в газете вечно что-то раздражает, телевизор бубнит; кто смотрит в экран, кто спит, и вечно кто-нибудь так кашляет, что хоть святых выноси. Тут уже и полчетвертого, скоро ужин, а потом лежишь и каждые полчаса встаешь в туалет. Иногда кого-нибудь навещают, но только не меня. Иногда кто-нибудь умирает, и его увозят. Но за теми, кто еще жив, черные автомобили с шофером обычно не приезжают. Мы тормозим на перекрестке, трое длинноволосых подростков ленивым прогулочным шагом переходят улицу, водитель опускает стекло и кричит, что на них, хулиганов, войны нет, а когда они не обращают внимания, он злится еще сильнее. Мы трогаемся с места, он продолжает ругаться. Теперь вспомнил: мы едем в телестудию. Только вот на какую передачу? Я наклоняюсь вперед и спрашиваю. Водитель оборачивается, смотрит на меня сквозь дым, не понимает. Я повторяю вопрос. Ему какая разница! Какого хрена его это должно интересовать? Я замолкаю. Но он уже разошелся. Почему его нельзя просто оставить в покое? Просто в покое оставить, трудно, что ли? Перед телестудией он берет себя в руки. Вылезает, обходит автомобиль, открывает мне дверь. |
