Вроде бы я постепенно начинала понимать причины, из-за которых кому-то понадобилось убрать Гавела. Кем же был этот чокнутый живчик и где его искать?

И я без особой надежды на успех попросила пана Колодзея описать мне внешность предполагаемого убийцы. Как он выглядел?

— Как идиот, — был ответ. — И не очень худой, скорее полный, а ведь такими непоседливыми обычно бывают тощие. Вот почему мне тогда ещё показалось — наигранная его веселость. И морда такая, вот здесь, — потрогал себя пан Колодзей за челюсть, — вроде чем-то набито. Будто что засунул в рот и держит, черт его знает... А все остальное обыкновенное. Да я вам говорю, раздражал он меня по-страшному, вот я и старался не смотреть на него, все жалел, что вовремя за соседний столик не пересел.

Ага, вот оно что! Если и в самом деле что-то засунул за щеки, это могло изменить его внешность до неузнаваемости, но такое может себе позволить лишь человек, которого никто не знает здесь. Приехал всего на несколько часов, ни с кем, кроме Гавела, не общался, сделал свое дело — и привет! Откуда приехал? Да откуда угодно, мог завернуть по пути из Швеции, например, и отчалил тоже в синюю даль. И неизвестно, знал ли его Гавел раньше, чтобы искать среди его знакомых, или они были незнакомы, может, тоже видел его первый раз в жизни. Почему Гавел общался с незнакомым человеком? Кто знает. Может, действительно деловое свидание, а возможно, этот придурковатый живчик просто-напросто забавлял Гавела.

— А о чем же они говорили? — поинтересовалась я.

— О заднице Марыни, да извинит меня шановная пани, но это действительно так, есть такая толстая девица в «Мариотте», в тамошнем казино, прошу меня извинить ещё раз, дело житейское, аппетитная, говорили, на редкость. Все остальные девицы этого пошиба худющие, она же была исключением, такая аппетитная толстушка, говорили...

— А о делах?

— А о делах ни слова, о всякой чепухе только. Например, о том, что когда в Африке дует сирокко, то в Средиземном море полно песку, нельзя купаться. Уж не знаю, правда ли, я в Африке не был.

— Правда, я была, знаю.

— В самом деле? В воде полно песку?

— В самом деле, потом трудно отмыться, песок въедается в кожу. О Господи, о каких глупостях мы говорим, а тут человек погиб!

— Так ведь они и в самом деле только о таких глупостях и говорили за столом. Может, о чем серьезном и успели поговорить, пока я не пришел, а при мне только о такой ерунде. О каких-то соломенных крышах и о том, какое существует для них огнеупорное средство. Слушал я краем уха, мне это ни к чему, нет у меня дома с соломенной кровлей. Мне и самому хотелось бы знать, кто был этот кретин. Вот я изо всех сил стараюсь припомнить хоть что-нибудь существенное из их разговора за столом, хоть словечко какое, и ничего такого не вспоминается.

— И что вы обо всем этом думаете?

— Теперь, когда поговорил с пани, тоже начинаю думать — не своей смертью умер Гавел. Я его не убивал, в этом-то я уверен, и что же остается мне думать?

Я удержалась от ответа на этот вопрос, не стала подсказывать, пусть сам решает, и попросила рассказать о завтраке.

Свой последний в жизни завтрак Гавел съел спокойно, вместе с паном Колодзеем, и как раз под конец завтрака и заявился этот ненормальный тип. Пан Колодзей уже поднялся, чтобы идти на пляж, а этот малахольный вцепился в Гавела и утащил его в бар. Что-то такое рассказывал Гавелу, тот ещё хихикал по своему обыкновению.

— Ну я и отправился на пляж, а они, думаю, в бар, но не уверен, надо бы уточнить. Я тогда не придал этому значения, а потом, когда тот и за обедом за нашим столиком выкаблучивался, вспомнил, что он ещё утром появился. Выходит, вцепился в Гавела с самого утра.

Оставив Колодзея в покое, я помчалась в бар. Мне повезло, барменша была та самая, что и позавчера.