|
Служилые люди и ратники сосредоточенно едят, склонясь над мисами с перестоявшим варевом, ломают хлеб, черпают ложками разварную наваристую севрюжью уху и «отходят», добреют. Разглаживается хмурость лиц, иные распускают пояса. Кашу запивают здешним, похожим на кумыс кислым молоком и пивом, и вот уже кто-то нерешительно трогает струны захваченной с собою домры, и песня, сперва несмелая (но князь слушает и, верно, доволен сам), яреет, крепнет и уже переполняет горницу, выбиваясь в узкие, прорезанные меж двух бревен оконца:
Как по мо-о-орю, Как по мо-о-орю, По синю морю Хвалынскому, По синю морю Хвалынскому… Плывет ле-е-ебедь. Плывет ле-е-ебедь, Плывет лебедь с лебедятами, Плывет лебедь с лебедятами… Со ма-а-алыми, Со ма-а-алыми, Со малыми со дитятами, Со малыми со дитятами…
Уходившаяся за день дружина спит на попонах и овчинах, молодецкий храп наполняет горницу, а в княжеской боковуше все еще теплится сальник, и Василий Дмитрич с Данилой Феофанычем и Федором Андреичем Кошкою троима ведут серьезный потайной разговор. – Ноне и Нижний мочно просити у ево! – говорит Кошка, обминая седую курчавую бороду. – Чаю, даст! – А Семен с Кирдяпою? – вопрошает осторожный Данила. – Семен с Кирдяпою на Кондурчу не пришли, дак ноне не в великой чести у хана! – А Борис Кстиныч? – Не нам ить решать, а хану! – подымает голос Кошка. – Упустим сей час, дале придет локти себе кусать! Василий молчит. Молчит, когда старики начинают обсуждать, кому сколько дать из Тохтамышевых эмиров. Молчит, после подымает на бояр строгий, разом повзрослевший взор. – Казны хватит?! – прошает он и глядит поочередно то на того, то на другого. – Казны хватит! – ворчливо отвечает Данило Феофаиыч, устало отваливая от стола. Кошка подымает оловянный жбан с кислым квасом, молча разливает по чарам. Нижний – это выход на Волгу. Забрать Нижний – и весь волжский путь, почитай, станет в единых руках! И тогда уже не малым, затерянным в лесах полумерянским городом, а столицею Руси Великой станет Москва! Станет! Ежели Тохтамыш не повелит схватить Василия и поковать в железа. Ежели не пошлет на Русь новой рати. Ежели Витовт, немцы, ляхи, угры, свеи не захотят совокупною силою погубить землю славян-русичей. Ежели новый мор не выкосит только-только окрепшие русские княжества. Ежели неведомый ворог не нахлынет очередным Батыем на ихнюю трудную землю. Ежели, ежели, ежели… Кошка ушел. Князь и боярин, скинув сапоги, молятся перед иконою, стоя на коленях. Одинаково кладут поклоны и шепчут памятные слова. Потом ложатся в исподнем на широкую тесовую лавку голова к голове. В подголовнике Василия яхонты, смарагды и лалы, перстни и колты, серьги и серебряные цепи дивной работы. Все это пойдет на подарки хану и ханским женам, его огланам, нойонам и эмирам, женам эмиров, и когда придет час возвращения, в подголовнике не будет уже ничего, кроме грамоты, которой сегодня окончательно порешили добиваться эти трое, – грамоты на Нижний Новгород. В большой ханской юрте шум и гул полупьяных голосов. Ярык-бек оглан лезет с кулаками на Ису-бека: – Ты зачем бежал! Ты почему бежал! Мои богатуры разбили чагатаев! Ты бежал, и ты сломал битву! Из-за тебя жены и дочери моих богатуров попали в чагатайский полон! – Он хватает толстыми сильными руками Иса-бека за горло, начинает душить. Их растаскивают… Тут не стоит золотой трон, не сидят набеленные и нарумяненные жены. Все одинаково сидят вкруг, на ковре, скрестив ноги, берут руками куски жареного мяса, пьют вперемешку розовое вино и крепкий русский мед. Слуги разносят кумыс в глиняных расписных пиалах, подливают вино из узкогорлых кувшинов в серебряные чары. |
