12 января 1611 года в Нижний Новгород из Москвы вернулись ездившие к Гермогену гонцы — сын боярский Роман Пахомов и посадский человек Родион Мосеев. Гонцы привезли устное послание патриарха: «Приказывал с ними в Нижний… Ермоген, патриарх московской и всеа Русии речью, а письма (гонцы. — Р.С.)… не привезли». Итак, у Гермогена не было нужды составлять 8 января 1611 года писаную грамоту, ибо он только что передал все необходимые устные распоряжения нижегородцам через верных людей Пахомова и Мосеева. В феврале нижегородцы в собственной грамоте городам так передали содержание полученного ими от патриарха наказа: «Приказывал к нам святейший Ермоген патриарх, чтоб нам, собрався с околными и поволскими городы, однолично идти на полских и литовских людей к Москве вскоре». Гермоген отнюдь не призывал нижегородцев к тому, чтобы они соединились с мятежными казаками-тушинцами из Калужского лагеря, а также с мятежными рязанцами. Устный наказ патриарха был составлен весьма дипломатично. Он не давал повода приписать Гермогену почин восстания в Калуге и Рязани. Нижегородцы получили совет действовать независимо от казаков. Для этого надо было собрать силы из соседних городов — Казани, Костромы, Ярославля — и с этими силами идти к Москве. В наказе не было ничего, что было бы направлено против Мстиславского или других вождей семибоярщины.

Помощник Гонсевского поляк Н. Мархоцкий признался в своих записках, что Гонсевский сфабриковал и подбросил в казацкие таборы подложную грамоту за подписью П. Ляпунова, что повлекло за собой бунт в земском ополчении и убийство Ляпунова. Аналогичным образом была сфабрикована, по-видимому, и «смутная грамота» Гермогена, скрепленная отобранной у него печатью.

Устный наказ патриарха был весьма дипломатичным по содержанию. Подложной «смутной грамоте» была чужда всякая осторожность. Гермоген словно бы составил ее для того, чтобы дать своим противникам повод обвинить его в прямой причастности к восстанию казаков и рязанцев. Кроме того, подложная грамота должна была убедить Мстиславского, будто действия патриарха направлялись лично против него. Гермоген (следуя версии Гонсевского) писал, что Мстиславский и бояре «Москву литве выдали, а вора, деи, в Калуге убито, и они собрався в зборе со всеми городы, шли к Москве на литовских людей».

М. Г. Салтыков пытался шантажировать патриарха, чтобы заставить его предать анафеме участников земского движения. Явившись к Гермогену, боярин сказал: «Что, де, ты писал еси к ним, чтоб они шли под Москву, и ныне ты ж к ним пиши, чтоб они воротились вспять». Но Гермоген был не таким человеком, чтобы дать себя запугать. Он в сердцах назвал Салтыкова изменником и категорически отверг обвинение насчет переписки с мятежниками: «Яз, де, к ним не писывал, а ныне к ним стану писати буде ты, изменник Михайло Салтыков, с литовскими людьми из Москвы выдешь вон!» Глава православной церкви нечасто выступал против светской власти. Выступление против семибоярщины требовало большого мужества. А ведь Гермоген не забыл того, что в Кремле он жил на дворе задушенного опричниками Филиппа Колычева.

Гонсевский пытался устроить судилище над патриархом. Он явился в Боярскую думу и предъявил «смутную грамоту» патриарха. Полковник предрекал, что в России прольются реки крови, и требовал немедленно унять бунтовщиков. Однако в думе было достаточно людей, либо сочувствовавших Гермогену, либо знавших, что он не поддерживает связей с казаками и рязанцами.