Заметив старание оборванного и покрытого грязью дикаря, монах скинул капюшон и открыл лысую, как бесплодный солонец, голову.

Закинув нос вверх, так что стал похож на ворона, готовящегося клюнуть мертвеца в глаза, монах презрительно кивнул головой.

— Спаси тебя Бог! — пропел гнусаво и ткнул в нос аборигену руку для поцелуя.

— И тебя спаси, — ответил Векша, сделавший вид, что не понял движения монаха, — руку целуют только князю, — и сердито отвернулся в сторону баб и детей, которые продолжали работать, не догадываясь перекреститься.

Монах отвел руку и обдал спину Векши презрительным холодом.

Заметив это, Микула, закопанный по пояс в снопах, также поторопился обмахнуться крестом. Он видел, что монах непомерно горделив и заносчив и непременно желчь свою изольет на голову хозяина, чем обозлит его. А в ожесточении Векша не сдержан на руку и может запросто перепоясать кнутом.

Женщины, наконец, тоже заметили монаха, бросили работу и теперь стояли, широко открыв рты.

«Хлестнуть бы их кнутом по гладким задам, чтобы не бездельничали...» — мелькнула в голове Векши разумная мысль.

Монах же перекрестил поле и всех находящихся на нем. Те замельтешили крестами. После этого монах, довольный произведенным эффектом, присел на колесо телеги.

Женщины, придерживая подолы, сбежались к телеге и кучкой, как перепуганные куропатки, стали ждать, что скажет монах.

Монах намекнул ладанным голоском:

— Жарко. Водички бы...

Жена Векши Марфа, широкая в плечах и высокая, с лицом, как круглый, только что испеченный блин, тут же, по-молодому мелькая грузными пятками, угодливо сносилась в шалаш на краю поля, где прятала свои запасы и воду, и притащила монаху сухую тыкву с водой.

Векша недовольно нахмурился. Слишком раболепно мечется Марфа. Но бабам новая вера нравится, и они в ней чрезмерно усердны. И это не нравится мужу, всю жизнь молившемуся своим богам.

Микула не раз замечал, что Векша, когда его никто не слышит из чужих, насмехается — бабы ходят в церковь не столько молиться новому богу, сколько поболтать между собой.

Монах запрокинул голову под тыквой, и на его горле змеей заходил треугольный острый кадык. Он держал тыкву над красными толстыми губами, не прикасаясь к ней. Вода из тыквы выливалась чистой прозрачной струей, клокотала и исчезала в глотке, как в черной пасти ненасытной Харибды.

Вскоре струя прервалась, и последние капли, как горькие сиротские слезы, исчезли внутри монаха.

Монах небрежно уронил тыкву на затвердевшую землю.

— Вода хороша, — признался он, — необыкновенно хороша. Нигде такой не пивал.

Марфа, расплывшись в радостной улыбке, как жидкое тесто по горячей сковороде, зашкворчала, хвастаясь:

— Нигде такой воды нет. Наша вода самая лучшая на свете!

Монах невинное хвастовство женщины пропустил мимо ушей. Вытерев засаленным рукавом замочившийся кучерявый подбородок, с намеком заметил:

— Но водой сыт не будешь...

Через мгновение стараниями простодушной бабы в одной руке монаха находился огромный ломоть хлеба, в другой кувшин с молоком.

Векша, сделав вид, что поправляет снопы, скрылся за возом и незаметно сплюнул — пропал ужин. Марфа сдуру отдала последнее.

Бабы почтительно смотрели, как монах, сидя в тени телеги, пил молоко прямо из кувшина. Солнце клонилось к закату, надо было торопиться доделать работу, от которой зависела будущая жизнь, но никто не смел тревожить монаха. А монаху было все равно, доживут ли эти варвары до следующего лета или умрут. Он думал над тем, что неплохо было бы заложить в этих диких, но красивых местах монастырь.

Впрочем, думал он, народу в этой окраине водится очень мало, и монахам тяжело было бы выжить без подношений со стороны.