— Квентин?

— Да, мой государь…

— Прикажи седлать себе коня. Вот, возьми, — я подал ему свой тощий кошелёк, затем стянул с пальцев два перстня покрупнее. — Это пригодится тебе в дороге.

Он стоит, преданно глядя мне в глаза…

— Ты единственный человек, Квентин, кто остался верен мне, несмотря ни на что. Но сегодня тебе придётся выполнить трудное и опасное поручение…

Мальчик цветет:

— Прикажите, государь! Я клянусь, что исполню или умру…

— Пока ты будешь седлать коня, я напишу письмо. Ты должен тайно пробраться в Лондон и передать его моей свояченице Беренгарии. Надеюсь, что она вознаградит тебя по заслугам…

Он кивает и убегает, а я берусь за перо…

Дорогая свояченица. Позвольте выразить Вам свои соболезнования по поводу безвременной кончины Вашего возлюбленного супруга, а моего горячо любимого брата Ричарда.

К дьяволу! Сколько можно лгать! Начну сначала:

Дорогая свояченица. Я должен был бы выразить Вам свои соболезнования по поводу безвременной кончины Вашего возлюбленного супруга, моего горячо любимого брата Ричарда. Но мы с Вами оба знаем, что он был таким же горячо любимым братом, как и возлюбленным супругом, а потому прошу Вас считать, что я выразил Вам свои соболезнования, а Вы их приняли и оценили.

Я никогда не питал вражды ни к Вам, ни к Вашему сыну — моему племяннику, а потому прошу — умоляю, заклинаю Вас всем, что только есть святого! — поверьте тому, что Вы прочтете далее.

Моя мать — Ваша свекровь, сжигаемая жаждой мести, открыла свою казну, заложила чуть не половину своих владений у тосканцев и ломбардцев и собрала денег на содержание той армии, что готовил Ричард для похода в Святую Землю. Возглавляют её известный Вам Эд Маршадье и Ваш и мой зять — Альфонсо Кастильский, который привел и своих воинов. Они готовятся высадиться в Англии, якобы для того, чтобы покарать Вашего сына, моего племянника, коего они обвиняют в смерти Ричарда.

Ну, вот и все. Я сделал, что мог. Но где же Квентин? Пора бы ему уже быть здесь. Господи, но почему все так?! Как я устал быть один… Как получилось, что ни разу рядом не оказалось почти никого, кто хотя бы попытался выслушать и понять меня… Вот Джоанна — да, она слушала. Я и сам удивился, сколько вечеров мы провели с ней в последнее время вместе. Иногда даже не говорили, а молча сидели и смотрели на огонь. Но мы с ней — словно зеркальные отражения друг друга, у нас одна несчастливая доля на двоих, и даже высказанные да и, подозреваю, невысказанные, жалобы у нас — по сути были общими…

А я снова совсем один. Неужели так будет всегда? О, как хочется выговориться перед тем, кто поймет, каково мне, кто поймет, какой груз я несу изо дня в день!

А Беренгария смогла бы? Ну, если просто представить… Ведь ей тоже пришлось несладко. Нет, я понимаю, что это глупо, но…

Квентин задерживался, а пергамент искушал. Если подумать, то я написал уже столько, что терять мне нечего. Если письмо перехватят… Так почему бы и нет? Хуже-то все равно уже некуда. И я решился…

… Они заявляют, будто лишь желают посадить на престол меня, но Вы же понимаете: они жаждут только военной добычи. Что им до меня? До Вас? До Робера? Наконец, до государства? Их заботит лишь собственная выгода.

Я прошу Вас, Беренгария, и надеюсь на Ваш ум, которым всегда восхищался: убедите моего племянника Робера, что я — не враг ему! Если он найдёт возможным принять меня при своем дворе — я буду верно служить ему. Если же нет — я готов был бы удалиться в свои ирландские владения и ничем не напоминать ему о своем существовании. Но как ни горько это признать, я не волен распоряжаться собой, и отсюда меня никто никуда не отпустит, ибо моя мать прекрасно знает: я не желаю этой войны! Я бы хотел быть теперь рядом с вами, а не здесь.