— Да. — Девушка кивнула. Не прибавила ни «господин», ни «ваша милость». Гордая.

— Они богаты?

— Да. — Дея не переставала дуть на пальцы.

— И знатны?

Она наконец подняла голову и воззрилась на него дымчато-голубыми глазами. «И во всем у них недостаток цвета!» — почему-то разозлился Друз.

— Добрый человек, что случилось с детьми акалеля? — вместо ответа на его вопрос спросила девушка. Ее голос звучал мягко и вместе с тем повелительно. Кормщику даже не пришло в голову промолчать.

— Их убили, — отрезал он. — Говорят, что забрали к богам. Но к богам-то, сама знаешь, живые не попадают. — Друз зло сплюнул в воду.

— За что?

И опять он не нашел в себе желания не ответить.

— Акалель — большой герой и много сделал для Атлан. Но жрецы говорят, что всякое семя от него — сорное. Оно должно быть уничтожено во что бы то ни стало, а то всем несдобровать. Потому-то ему и запрещено брать на ложе женщин. Мальчиков, там, скот — сколько угодно. А женщин нельзя. Довольна?

Дея склонила голову:

— Ты хорошо плаваешь?

— Да, а что? — не понял Друз.

— Уже недалеко, — пояснила спутница. — Я и сама как-нибудь справлюсь. А тебя у нас не ждет ничего, кроме плена. Прыгай за борт и плыви к своим.

Кормщик смерил девушку оценивающим взглядом:

— Ты кто? И почему командуешь?

— Плыви, — почти укоризненно повторила она, — и передай акалелю: его семя попало туда, куда нужно. Пусть не печалится. — Дея стянула с пальца золотой перстень с оскаленной медвежьей головой и вложила его в ладонь Друзу. — Пожалуйста.

Если б он даже захотел возразить, то не смог. Совсем близко, за стеной тумана запели рога, и кормщик прикинул, что ему совсем некстати натыкаться на гиперборейский патруль. Ничего больше не говоря, Друз соскользнул в воду и поплыл прочь от лодки.

4

В большом камине Зала Советов горел огонь. Осень на побережье день за днем отнимала у солнечного тепла по лучику. Дни становились короче, а скоро, всего через пару месяцев, над заснеженной землей воцарится ночь. На полгода.

Тогда, хочешь не хочешь, атлан соберут свои лагеря и повернут корабли к родным берегам. Кто же воюет ночью? Холод, темнота и необыкновенная протяженность всегда были залогами непобедимости Ареаса. А вот сами гиперборейцы, привыкнув к жизни во мгле и скудости, могли бы завоевать мир. Но не делали этого по природной лени. Они как медведи, привыкли сосать лапу в берлоге. Им уже и сейчас хотелось по домам. Чего толочься? Неужели глупые атлан не понимают, что крепость не взять? Полярная ночь и полярный ветер погубят их…

Но до этого было еще далеко. И сегодня, через месяц после начала осады, Алдерик вернулся в Туле. Потоптавшись в Асгарде без дела, он ринулся назад. Его словно кто-то подталкивал под локоть: спеши, там полный провал. И уже на полдороге в свиту короля врезался запыленный Бьерн Медведь. Ярл осыпал повелителя упреками и едва не тряс за грудки — они были старыми приятелями и не привыкли церемониться. Выслушав командира конницы, Алдерик разразился невнятной бранью и дал лошади шпоры. Кой черт дернул его бросить Туле на Ахо?! Сопляк!

Конунг, как гиперборейцы называли своего повелителя, прискакал в крепость вовремя. Два нижних бастиона были взяты, предместья сожжены, порт разрушен. То, что атлан еще не вломились в ворота и не хозяйничали на улицах, было чудом из чудес! Именно об этом Алдерик и сказал ярлам, собрав их в Зале Совета и отчитав каждого по очереди. Он метал громы и молнии, но, услышав, что Ахо отстраняется от командования, все вздохнули с облегчением.