Да, он еще много лет машинально выводил костяной палочкой нежный профиль Ци-Ли на дощечке для письма…

Вдалеке снова приглушенно зазвучали тимпаны. Маленькие кои отходили ко сну. Их покои были не так уж и далеко. Акхан поднялся на локтях. Он попытался поймать за хвост промелькнувшую в голове мысль. «Как это раньше не приходило мне в голову? — Он сел на кровати. — Не так уж я и устал для ночной прогулки». Акалель почувствовал, как его тело само собой напряглось. «Пожалуй, стоит попробовать». Принца охватила шальная веселость. Порой он сам поражался, как быстро может перейти от созерцания к действию. «Мне уже давно следовало там побывать.

Кими, ты большой поэт!»

Акалель задул лампу и плюнул в курительницу, едкий аромат сандала ударил в нос. За стеной Вард шепотом цыкнул на ягуара, чтобы тот перестал стучать фигурами, — господин уснул. Тольтек только недовольно хмыкнул.

Акхан улыбнулся в темноте. Он осторожно пересек босиком комнату и, перекинув ноги через подоконник, оказался на крытой веранде. В опустившейся на дворец темноте принц ступал осторожно, стараясь не спугнуть даже длиннохвостых кецалей, лениво покачивающихся на ветках кустов. За две недели, проведенные в «цитадели тысячи комнат», Акхан кое-как научился ориентироваться в лабиринтах ее лестниц и темных переходов.

Ночью дворец оказался столь же густо населен, как и днем. Из ниши между квадратными колоннами послышался долгий звук поцелуя и легкий стук опускаемого на пол копья, где-то в отдалении пели и слабо перебирали струны арфы. Долетел дразнящий тихий смех и вновь замолк.

«А что если меня видят?» Эта мысль не обрадовала принца, и он, прислонившись к стене, быстро смотал с бедер белую повязку, выдававшую его в темноте.

Теперь смуглое тело акалеля почти целиком сливалось с окружающим сумраком. Он старался двигаться бесшумно, вспоминая, как в детстве на спор сумел вынести клетку со священной Совой из покоев Мин-Эвры, верховной жрицы Лунного Круга, во дворце в Дагонисе. При мысли об этой выходке ему сделалось легко на душе, и он едва слышно прыснул в кулак, отчего зелено-голубой тукан в страхе метнулся с одного края веранды на другой.

Обогнув несколько лестниц, уводивших на крышу, Акхан перешел в более узкую галерейку, связывавшую покои с кухней. Здесь стояла гробовая тишина, если не считать деловитой возни крыс среди горшков на полках. К стенам кухни примыкали хранилища для зерна, напоминавшие огромные, врытые до половины в землю кувшины без горлышек. Прячась за ними, принц скоро добрался до глинобитной стены, отделявшей скромный хозяйственный двор от густо заросшего садика, в глубине которого прятались одноэтажные оштукатуренные жилища белых кой.

Когда акалель, едва шурша гравием, проходил мимо хлева с открытой крышей, до него донеслось призывное мычание коров и стук копыт о деревянные загородки. «Извините, девочки, я не к вам». Его насмешила мысль, что дома он носит почетный царский титул «мин», то есть сын быка, и по праву рождения может выполнять в священных ритуалах роль белого рогатого божества-прародителя. «И сколько раз выполнял! Слава Атлат, коров тоже заменяли жрицы. Впрочем, не всегда».

Акалель уцепился руками за невысокую ограду и одним махом перелетел в сад, мягко приземлившись на колючий куст алоэ у изгороди. Ворча и отдирая сухие колкие листья, принц выпрямился во весь рост. Сад был небольшим, чахлые акации и финиковые пальмы плохо приживались в сухом климате. Зато вокруг квадратного неглубокого водоема шелестела осока, изысканно отливая в темноте серебристой белизной.

Акхан видел ночью как любой человек, то есть не дальше десяти шагов. Кошачьей остротой зрения он не отличался. Священные глаза Гора — знак его царского достоинства — позволяли не щурясь смотреть на солнце, но лунный свет им мешал.