— А огонь, который сжигает тебя, поутих?

— Да, он не такой беспощадный. Исцеление кроется за этими раскаленными скалами, в этих загадочных расселинах.

— Я в этом не уверен.

— Разве ты не слышишь голос, который доносится из пустыни?

— Скорее, я чувствую опасность.

Моис вспыхнул.

— Опасность? Ты заговорил, как военный!

— Ты, интендант, совсем забыл про арьергард; моим людям не хватает вина.

Еврей рассмеялся.

— Да, я и правда отвечаю за это; ничто не должно умалять их бдительности.

— Немного живительной влаги поднимет им настроение.

— Вот и наше первое разногласие, — заметил Моис. — Кто должен уступить?

— Ни один, ни другой; значение имеет лишь благополучие всего отряда.

— Ты пытаешься убежать от самого себя, замыкаясь исключительно на своих обязанностях, которые тебе навязывают извне.

— Неужели ты полагаешь, что я столь ничтожен?

Моис посмотрел Рамзесу прямо в глаза.

— Ты получишь вино, немного; однако тебе придется научиться любить горы Синая.

— Здесь — уже не земля Египта.

— Я не египтянин.

— Нет, египтянин.

— Ты ошибаешься.

— Ты родился в Египте, ты вырос и выучился там, и именно в Египте — твое будущее.

— Это слова египтянина, но не еврея; мои предки не те же самые, что у тебя. Может быть, они и жили здесь… Я чувствую, что они ступали по этой земле, они познали здесь надежду и неудачу.

— Можно подумать, Синай вскружил тебе голову.

— Тебе не понять.

— Неужели я лишился твоего доверия?

— Конечно, нет.

— Я люблю Египет больше, чем себя самого, Моис. Нет для меня ничего более ценного, чем родная земля. Если ты думаешь, что обрел свою, я могу понять твои чувства.

Еврей сел на уступ скалы.

— Родина… Нет, эта пустыня не может быть родиной. Я люблю Египет так же, как ты, я ценю ту радость, которую он мне дарит, но я чувствую, что меня зовет другая земля.

— И первая же земля, которую ты открыл, потрясла тебя.

— Ты в чем-то прав.

— Вместе мы пройдем тысячи пустынь, и ты вернешься в Египет, потому что только там сияет истинный свет.

— Как ты можешь быть столь уверенным в себе?

— Просто в арьергарде у меня совсем нет времени размышлять о будущем.

Темную ночь Синайской пустыни рассеяли два смеющихся голоса, поднявшись до самых звезд.

Рамзеса не покидала смутная тревога, поэтому он в сопровождении трех опытных пехотинцев вел постоянное наблюдение, опасаясь, как бы на его друга не напали бедуины. Однако ничего не случилось. Моис прекрасно выполнил свою работу, и это должно было облегчить дальнейшие передвижения горняков и всех остальных, участвующих в переходах.

После ужина оба друга проводили долгие часы за разговорами у огня; привыкнув к крикам гиен и рычанию леопардов, они приноравливались к этим суровым условиям, совсем не похожим на роскошный дворец Мемфиса или гарем Мер-Ура. С неиссякаемым воодушевлением они ждали восхода солнца, надеясь, что оно приоткроет им тайну, от разгадки которой они не отказались бы ни за что в жизни. Часто они замолкали и просто слушали шумы ночи. А она нашептывала им, что их юность преодолеет все препятствия…

Для самого начала дня это было необычно; Рамзес приказал своим людям положить ношу и приготовиться к бою.

— Спокойно, — посоветовал солдат, грудь которого рассекал надвое старый шрам. — Если позволите, командир, лучше бы приготовиться к мирной молитве.