Она долго лежала на подушках и молчала, дыхание ее стало ровнее.

— Все уже готово? — прошептала она. — Вы все сделали, как мы хотели?

— Все приготовлено, — серьезно ответил Конор.

— Хорошо. Это важно. Людям надо попрощаться. Бритты не всегда это понимают, — она подняла глаза на отца. — Рыжий?

Он откашлялся, но не смог заговорить.

— Расскажи мне что-нибудь, — прошелестела она тише весеннего ветерка.

Отец в отчаянии взглянул вокруг, на молчаливых дядюшек, на Жанис и Самэру, тихо поддерживающую огонь в очаге, на нас с Шоном и Эйслинг.

— Я… я не думаю…

— Ну же, — поторопила Сорча, и мне показалось, она не замечает, что они с отцом не одни в этой тихой, пропахшей травами комнате. — Сядь вот здесь, на постель. Обними меня. Вот так, хорошо, любимый. Помнишь тот день, что мы провели с тобой вместе на диком морском берегу, где кроме нас были лишь чайки, тюлени, волны да восточный ветер? Ты тогда рассказал мне очень красивую историю. Я люблю ее больше всех остальных.

Тут только я по-настоящему ощутила, насколько же сильный человек мой отец. Он сидел с залитым слезами лицом, обнимал Сорчу и знал, что с каждым словом его истории она станет уходить все дальше, что когда он доскажет все до конца, его любимой не станет. Он знал, что ему придется разделить это самое интимное в жизни прощание со всеми нами. Но голос его оставался сильным и твердым, как большие дубы в наших лесах, а рука, гладившая маму по голове, двигалась плавно, как солнце по небесному своду.

Сказка, и правда, оказалась очень красивой. История о том, как один мужчина взял в жены русалку. Как он очаровал ее пением своей флейты настолько, что она забыла океанский простор и последовала за ним. Он прожил с ней три долгих года, она родила ему двух дочерей. Но тоска по морской пучине раздирала ее, и он, в конце концов, отпустил ее в море, потому что любил.

Тут отец запнулся. Сорча слегка вздохнула, закрыла глаза, а рука, которая до этого сжимала складку туники отца, пока он обнимал ее, разжалась и упала ему на колено. Стояла абсолютная тишина, словно все, кто находился в комнате, кто был в доме, даже дикие звери на озере на минуту затаили дыхание. И отец снова заговорил:

— Малышки-дочери Тобиаса выросли в прекрасных женщин и в должный срок выбрали себе мужей. Теперь в тех краях многие рождаются с темными, волнистыми, как водоросли, волосами, зоркими глазами и способностью отлично плавать. Но это уже совсем другая история.

Он немного поколебался, невидящим взглядом уставясь прямо перед собой, и я заметила, как сжалась его рука на мамином плече.

— Что же до самого Тоби, — сказала я, понимая, что кто-то должен закончить эту историю за него, — он думал, что с ее уходом его жизнь закончится. Он был уверен, что это конец. В некотором роде, так оно и было. Но колесо вращается снова и снова, любой конец является одновременно началом Новой Тропы. Так было и с ним.

— Каждый день он спускался к морю, сидел на камнях и смотрел на запад, в открытое море, — подхватил тихий, выразительный голос Конора. — И иногда — о, лишь иногда, — он доставал свою флейту и извлекал из нее несколько нот, кусочек танца или припев какой-нибудь старой, вспомнившейся ему баллады.

Падриак стоял рядом с братом, одной рукой обнимая Самэру.

— Он все высматривал и высматривал ее в волнах, — продолжил он, — но морской народ редко является простым смертным. И все же, иногда на закате, ему казалось, что далеко на горизонте мелькают изящные фигуры. Белые руки, длинные струящиеся волосы и сверкающие чешуйчатые хвосты. Тобиасу мерещилось, что морские жители глядят на него печальными прозрачными очами, в которых сквозят необъятные глубины океана.