Истории были очень разные. Жестокие, забавные, трагические. Например, история о том, как Бран спас Пса от рабства на корабле, и как, по словам Змея, — пусть Пес уже и умер, — он несомненно вернул Командиру долг. Ведь не стукни меня тогда Пес по голове в Низинке, я никогда бы не встретила Крашеного и не было бы на свете Джонни. А еще, добавил Змей, теперь, когда у Командира есть я и сынишка, он должен быть полным идиотом, чтобы не желать просыпаться. Потом еще звучали истории с севера и истории с юга, из Британии, из Арморики, из Уэльса. Истории, рассказанные и норвежцами, и ольстерцами, и галлами. Истории самые разнообразные. Но в них было много общего. В каждой из них Крашеный протягивал руку помощи ничтожеству, человеку без места в этом мире, и предлагал ему новую жизнь, новых друзей, Устав и цель в жизни. Альбатрос рассказал свою собственную историю, полную крови и утрат, тоски и безнадежности.

— Ты вернул меня к жизни, когда я собирался было свести с ней счеты. Ты подал мне руку, когда я готов был сдаться и дать тьме поглотить себя. Теперь я стою у тебя на пути. Я заклинаю тебя, остановись, возвращайся. Твой труд еще не закончен. Ты нужен нам, дружище. Теперь моя очередь звать тебя назад.

Мы плели нашу сеть из слов весь день. Сеть получилась крепкая, славная, как и создавшие ее люди. Приближался закат.

— Послушай Альбатроса, — сказала я, сдерживая слезы. — Послушай нас всех.

Я сказала им, что Бран все слышит. Теперь я начала в этом сомневаться, поскольку, как я ни старалась, мне не удавалось уловить ни одной его мысли, ни единой картины. Даже если он еще не ушел, он установил мощнейшие барьеры.

— Бран, — позвала я тихо, гладя его по освещенной солнцем щеке. — Мы любим тебя. Мы твои друзья. Мы твоя семья. Вернись к нам. Вернись из своей темноты. Выйди из тени, сердце мое.

Альбатрос слегка взмахнул перевязанной рукой, и люди по одному начали подходить, касаться руки Брана или брать его за плечо. Я видела — то один, то другой торопливо смахивали слезы.

А потом они все ушли, кроме Альбатроса и Крысы. Я взяла Джонни на руки и вышла наружу, к костру, чтобы его покормить, и тогда позволила себе расплакаться. Пока я там сидела, вернулись Змей и Волк, они сменили на Бране одежду и обтерли его тело. За работой они вели веселую, деловую беседу о каком-то оружейнике с севера, который изобрел новый способ закалки железа, о том, какие славные, добрые мечи он теперь кует и как дорого может запросить за свое превосходное оружие. Я знала, они говорили все это для Командира, я оценила их усилия. Но я так устала! Я была больна от усталости и полна невыразимой печали. Я закрыла глаза, прямо там, где сидела. И тут на меня накатил кошмар — вокруг сжимались стены, стояла абсолютная темень. Ни времени, ни пространства, ни единого звука, только биение сердца, мое затрудненное дыхание и страх. Страх, что Дядя снова меня побьет! Боль в спине и в ногах от последнего раза еще не утихла, и руки еще болели после того, как он заставил меня держать над головой тот камень… Я был слишком слаб и уронил его… а в кровоподтеках от ремня я сам виноват, поскольку наказывают тебя, только если ты слабак… у меня текло из носа, я невольно шмыгнул им, и сердце тут же испуганно заколотилось… ни звука, таково правило… ни звука, или тебя ждут еще большие неприятности… как же тяжело не плакать, когда обмочился, когда тебе жарко и хочется пить… тебе страшно, а никто не идет… И все что ты можешь сделать — это считать в уме до десяти, снова и снова… Ты все ждешь и ждешь, что она придет за тобой, потому что может быть… о, только может быть!.. если ты будешь достаточно храбр, она все-таки вернется, даже сейчас…

Я резко пришла в себя, у меня кружилась голова и ухало сердце. Этот ужас был таким реальным, будто я сама сидела в том маленьком темном закутке.