— Кто же это?

— Вольтер.

Ришелье сделал знак рукой лакею.

— Идите и передайте от нас месье де Вольтеру, что мы просим его оказать нам честь пересесть в нашу карету.

Лакей поклонился и со шляпой в руке подошел к дверцам наемной кареты; через несколько минут высокий, худощавый человек, одетый без щегольства, медленно вышел из наемной кареты.

Это был Мари Франсуа Аруэ де Вольтер. Ему исполнилось в ту пору пятьдесят лет, и он находился даже не во всем блеске славы — слава, в полном значении этого слова, пришла к нему много лет спустя, — а в центре блистательных и шумных обсуждений его персоны.

— Садитесь же, любезный Аруэ, — сказал Ришелье, дружески кланяясь великому писателю.

Вольтер сел в карету, и дверца немедленно закрылась.

— Теперь, господа, скажите нам, — начал Креки, — куда вы желаете, чтобы мы вас отвезли?

— В Этиоль! — ответил аббат де Берни.

— Разве вы знаете мадам д’Этиоль? — спросил Ришелье Вольтера.

— Я ее знал, когда она была мадемуазель Пуассон.

— Пуассон! Пуассон! — повторил Креки. — Какой-то Пуассон, помнится, чуть ли не был повешен за злоупотребления.

— Он ее отец, — сказал Вольтер.

— И кто-то спас его в Гамбурге, — заметил Ришелье.

— Это был Турншер.

— А потом кто-то выхлопотал ему прощение.

— Опять же Турншер!

— Турншер! Турншер! — повторил Креки, смеясь. — Стало быть, он покровитель семейства Пуассон?

— Он так богат, что мог бы быть благодетелем всего человечества, — сказал Берни, — у него миллионов двадцать.

— Что он еще сделал для семейства Пуассон?

— Он совершенно освободил Пуассона, — ответил Вольтер, — от неприятностей, от скуки, от горестей и от беспокойств отцовской любви, занимаясь его дочерью, хорошенькой Антуанеттой, воспитание которой взял на себя.

— И он в этом добился полного успеха, — сказал аббат, — потому что к восемнадцати годам мадемуазель Антуанетта стала просто совершеннейшей девушкой!

— Как она была хороша в день свадьбы!

— И как Норман был безобразен! — сказал Берни.

— Так же, как и теперь, — прибавил Вольтер.

— Да, но он был помощником главного откупщика, и брак совершился.

— Норман д’Этиоль — племянник Турншера? — спросил Креки.

— Да.

— Так что мадам д’Этиоль привязана к Турншеру всеми узами. Он ее крестный отец, ее дядя, ее благодетель…

— За это Пуассон ему глубоко признателен!

— Сколько лет она замужем?

— Три года.

— И сколько ей лет?

— Я могу точно это сказать, — сказал Вольтер, — потому что в тот день, когда она родилась, я обедал у Турншера, это было 29 декабря 1721 года.

— Значит, ей теперь двадцать четыре года.

— Лучший возраст женщины!

— Удивительна жизнь этой молодой женщины! — сказал Вольтер. — Дочь Пуассона, человека ничтожного, она имела перед собой самую незавидную перспективу, но этот ребенок был баловнем природы! Все дурное оборачивалось для нее хорошим, и, вместо того чтобы идти по извилистой тропинке, она с самого начала своей жизни, с первых шагов следует по прекрасной дороге, усыпанной цветами. Кто может знать, куда приведет ее этот путь?

— Одна судьба, — сказал Берни.