Он почти чувствовал, как ее душа уходит от него, мысленным взором видел ее поднимающейся по звездным ступеням в страну смерти. Все внутри него сжималось от мыслей о том пути, который может выпасть на ее долю. Она всегда терялась в выборе пути, всецело полагаясь на него. Он молился о том, чтобы боги не покинули ее и помогли выбрать правильное направление. В одиночку она наверняка пропадет. Мысль об этом вызвала непрошенные слезы.

Ночной ветер высушил следы крови на его штанах из оленьей кожи. Ссутулив широкие плечи, он издал пронзительный крик горя, отозвавшийся эхом в пространстве. Вытащив нож, он отрезал прядь волос цвета красного дерева вплотную к коже. Затем, подняв острое, как бритва, лезвие, рассек кожу на лице от внешнего окончания правой брови до подбородка. Это был знак, сообщавший всем людям племени, что Ива над Рекой будет вечно жить в его сердце. Кровь окрасила лезвие в темно-красный цвет. Ему хотелось, чтобы это была кровь табебо, любого табебо.

Движение слева привлекло его внимание, и, повернувшись, он увидел свою мать, которая приближалась к нему. Ее мокасины мягко касались земли, как если бы она ступала по его ранам. Быстрым движением руки он провел по лицу, стыдясь своих слез.

На лице матери появилось виноватое выражение.

— Мой туа, я знаю, что не должна приближаться к тебе сейчас, — прошептала Женщина Многих Одежд, — но я должна поговорить с тобой.

Она подошла и встала на колени рядом. Сильная, удушающая боль перехватила его горло. Исходивший от нее запах был знаком и дорог с детских лет, когда ее нежные руки залечивали все ушибы и обиды. Им овладело страстное желание спрятать лицо на груди матери, заплакать так, как плачут только дети.

— Она доверилась мне, — хрипло прошептал он. — Это было обещано в песне, которую мы пели вместе. Мне не следовало оставлять ее одну.

Женщина Многих Одежд защелкала языком точно так же, как она делала много лет назад, когда он приходил к ней в детстве с глупыми выдумками.

— Ты хочешь повернуть время вспять, туа, а это невозможно. Я знаю, с этим трудно свыкнуться, но твою жену взяли от тебя потому, что песня, которую вы пели вместе, должна быть пропета с другой.

— Кровь моей женщины еще не остыла на моих руках, а ты уже упоминаешь о пророчестве? Ты пела его мне всю мою жизнь, и я внимал тебе с послушанием. Но этой ночью я не желаю слушать тебя.

Она устремила взор вдаль. Облако прошло над поверхностью луны, затенив лицо женщины.

— Через несколько часов ты уедешь. Но до этого я должна сказать тебе что-то. Я хочу напомнить, что ты команч из пророчества. Ты пришел с той стороны, откуда восходит солнце, из чресл голубого мундира, двадцать шесть зим назад.

Воздух с шумом вырвался из груди индейца, словно мать ударила его.

— Нет! Я спрашивал об этом своего отца много раз. Всегда он говорил, что я его сын! Ты не должна произносить такую ложь.

Он сделал движение, собираясь подняться, но она схватила его за руку.

— Это не ложь. У тебя синие глаза, а не черные, и ты выше всех своих братьев. — Другой рукой она взяла медальон, висевший на его груди, поворачивая камень так, чтобы было видно изображение, вырезанное на нем. — Ты носишь знак волка, однако никто не называет тебя вождем.

В течение минуты он смотрел на нее, не произнося ни слова, не издавая ни малейшего звука.

— Ты, мать, которую я люблю, и голубой мундир?

— Я не сделала ничего дурного. Это случилось во время нападения, очень похожего на сегодняшнее. Мужчины были на охоте. Я пыталась убежать, но один голубой мундир увидел меня. — Она продолжала охрипшим голосом: — Он изнасиловал меня и подумал, что я умерла.