– Дайте ему воды, – сказал один из воинов, – они всегда испытывают жажду после такой карусели.

– Воды, говоришь ты, Долговязый Аллен? – воскликнул другой лучник, подчеркивая свое пренебрежительное отношение к презренной жидкости. – Неужто тебе самому понравилось бы это питье после такой мавританской пляски?

– Черта лысого, получит он от нас хоть каплю воды, – вставил третий. – Мы сделаем из быстроногого старого язычника доброго христианина и научим его пить кипрское вино.

– Да, да, – сказал четвертый, – а если он будет артачиться, притащи рог Дика Хантера, из которого он поит слабительным свою кобылу.

Вокруг распростертого в изнеможении дервиша мгновенно собралась толпа; какой‑то высокий воин посадил хилого старика, а другой поднес ему большую флягу вина. Не в силах вымолвить ни слова, марабут покачал головой и оттолкнул рукой напиток, запрещенный пророком. Но его мучители не утихомирились.

– Рог, рог! – воскликнул один из них. – Между арабом и арабской лошадью разница невелика, и обращаться с ними надо одинаково.

– Клянусь святым Георгием, он захлебнется! – сказал Долговязый Аллен. – К тому же грех тратить на языческого пса столько вина, сколько хватило бы доброму христианину на тройную порцию перед сном.

– Ты не знаешь турок и язычников, Долговязый Аллен, – возразил Генри Вудстол. – Уверяю тебя, дружище, что эта фляга кипрского заставит его мозги вертеться в сторону, как раз противоположную той, в какую они крутились во время танца, и, таким образом, поставит их на место… Захлебнется? Он так же захлебнется этим вином, как черная сука Бена подавится фунтом масла.

– Не жадничай, – сказал Томалин Блеклис, – не стыдно ли тебе жалеть о том, что бедному язычнику достанется на земле глоток питья, коль скоро ты знаешь, что он целую вечность не получит ни капли, чтобы охладить кончик своего языка?

– Это, пожалуй, – сказал Долговязый Аллен, – суровое наказание только за то, что он турок, каким был его отец! Кабы он был христианином, принявшим мусульманскую веру, тогда я согласился бы с вами, что самое жаркое пекло было бы для него подходящей зимней квартирой.

– Помолчи, Долговязый Аллен, – посоветовал Генри Вудстол, – право, у тебя слишком длинный язык; попомни мои слова, достанется тебе из‑за него от отца Франциска, как уже однажды досталось за черноглазую сирийскую девку… Но вот и рог. Пошевеливайся, дружище, ну‑ка разожми ему зубы рукоятью кинжала.

– Стойте, стойте… он согласен, – сказал Томалин. – Смотрите, смотрите, он знаками просит дать ему кубок… Не теснитесь вокруг него, ребята. Оор sey es, как говорят голландцы – идет как по маслу! Нет, стоит им только начать, как они становятся заправскими пьянчугами. Ваш турок дует вовсю и не поперхнется.

В самом деле, дервиш, то ли настоящий, то ли мнимый, единым духом осушил – или сделал вид, что осушил – большую флягу; когда она опустела, он отнял ее от губ и с глубоким вздохом лишь пробормотал: «Аллах керим», что означает «бог милостив». Громкий смех воинов, наблюдавших за этим обильным возлиянием, привлек внимание короля, и тот, погрозив пальцем, сердито сказал:

– Эй вы, бездельники, что за неуважение, что за беспорядок?

Все сразу же притихли, так как хорошо знали нрав Ричарда, который подчас допускал панибратство со стороны своих воинов, а временами, правда, не часто, требовал величайшего уважения.