«Лекарь отказывается от вознаграждения! – подумал де Во. – Это еще более удивительно, чем то, что ему сто лет».

– Томас де Во, – сказал Ричард, – как ты знаешь, храбрость – это удел войны, а щедрость и добродетель – удел рыцарства. А вот этот мавр, отказывающийся принять награду, может быть поставлен в пример всем тем, кто считает себя цветом рыцарства.

Сложив руки на груди с видом человека, исполненного чувством собственного достоинства, и вместе с тем выказывая знаки глубокого уважения, мавр произнес:

– Для меня достаточная награда слышать, что великий король Мелек Рик note 16 так говорит о своем слуге. Но теперь прошу вас опять лечь! Я думаю, вам больше не придется принимать божественное зелье, но все же не следует вставать с постели, пока силы окончательно не восстановятся, ибо это может принести вред.

– Я должен повиноваться тебе, каким, – сказал король, – хотя поверь мне: я чувствую, как грудь моя освободилась от изнурительного жара, который сжигал меня столько дней, и готов вновь подставить ее под копье любого храбреца. Но что это? Что за крики и музыка в стане? Томас де Во, пойди и разузнай, в чем дело.

– Это эрцгерцог Леопольд, – сказал де Во, возвратившись через несколько минут, – прогуливается со своими собутыльниками.

– Этот пьяный болван! – воскликнул Ричард. – Неужели он не может зверски пьянствовать в своем шатре? Нет, ему, видите ли, нужно позорить себя перед всем христианским миром! Что скажете, маркиз? – добавил он, обращаясь к Конраду Монсерратскому, который в это время входил в шатер.

– Скажу только, – ответил маркиз, – что я счастлив видеть ваше величество в добром здравии, и не каждый на моем месте произнес бы такую длинную речь после того, как удостоился гостеприимства эрцгерцога австрийского.

– Как? Вы обедали у этого тевтонского пьяницы? – воскликнул король. – Какую еще штуку он придумал, чтобы вызвать беспорядки? По правде сказать, сэр Конрад, я считал вас завзятым гулякой и не понимаю, как это вы могли уйти с пира в самом его разгаре.

Де Во стоял позади короля и взглядом и жестами старался дать понять маркизу, чтобы тот ничего не говорил. Но Конрад не понял или сделал вид, что не понял его предостережения.

– Проделки эрцгерцога мало кого могут занимать, да и сам он не сознает того, что делает. Но, по правде говоря, я бы не хотел принимать участие в этой веселой выходке: ведь он посреди стана, на холме святого Георгия, сбрасывает знамя Англии и водружает вместо него свое собственное.

– Что ты говоришь? – закричал король голосом, который мог бы разбудить и мертвого.

– Но не стоит, ваше величество, – сказал маркиз, – из‑за того, что какой‑то сумасшедший поступает так, как подсказывает ему его безумие…

– Замолчи, – сказал Ричард, вскочив с кровати и одеваясь с необыкновенной быстротой, – не говори мне ничего, маркиз! Де Малтон, запрещаю тебе произносить хоть слово: тот, кто вымолвит хоть одно слово, не друг Ричарду Плантагенету. Хаким, заклинаю тебя, замолчи!

Продолжая торопливо одеваться, он схватил висевший на столбе меч и, без всякого иного оружия, не взяв с собой никого из приближенных, бросился из шатра. Конрад как бы в изумлении всплеснул руками, желая что‑то сказать де Во, но сэр Томас, грубо отстранив его, прошел мимо и, подозвав одного из королевских конюших, быстро дал ему приказание:

– Беги к лорду Солсбери: скажи, чтобы он собрал своих людей и немедленно шел за мной к холму святого Георгия. Скажи ему, что лихорадка бросилась королю в голову.