– Ради бога… не надо… Подумай, что ты делаешь, – сказала королева, – в моем шатре… в таком наряде… в этот час… моя честь…

Но прежде, чем она закончила свои увещания, занавес упал, и вооруженный рыцарь предстал перед взорами придворных дам. В эту жаркую восточную ночь королева и ее приближенные были в более легких одеяниях, чем того требовало их положение в присутствии рыцаря. Вспомнив об этом, королева вскрикнула и выбежала в другую часть шатра, которую ничто уже не скрывало от взоров Кеннета. Охваченная скорбью и волнением, а также желанием скорее объясниться с шотландским рыцарем, леди Эдит, вероятно, забыла, что локоны ее были растрепаны, да и одета она была легче, чем того требовал этикет от высокопоставленных дам в тот далекий, не столь уж щепетильный и жеманный век. На ней было свободное платье из легкого розового шелка, восточные туфли, второпях надетые на босые ноги, и шаль, небрежно накинутая на плечи. Волна растрепанных волос почти скрывала от взоров ее раскрасневшееся от возбуждения лицо, врожденная скромность боролась в ней с нетерпеливым желанием увидеть рыцаря.

Хотя Эдит понимала свое положение и отличалась большой деликатностью (лучшим украшением прекрасного пола), заметно было, что она жертвует стыдливостью, чтобы исполнить свой долг в отношении того, кто ради нее совершил преступление. Она плотнее укутала шею и грудь шалью и поспешно отставила в сторону светильник, слишком ярко озарявший ее. Кеннет продолжал неподвижно стоять там, где он был обнаружен, но она не отступила, а сделала несколько шагов вперед и произнесла:

– Скорее вернитесь на ваш пост, храбрый рыцарь! Вас обманом заманили сюда! Не спрашивайте меня ни о чем!

– Мне нечего спрашивать, – сказал рыцарь, опускаясь на одно колено с выражением слепой преданности святого, молящегося перед алтарем, и опустив глаза, чтобы взглядом не усилить смущение дамы его сердца.

– Вы всё слышали? – нетерпеливо сказала Эдит. – Ради всех святых! Что же вы медлите – каждая минута усугубляет ваш позор!

– Я знаю, что покрыл себя позором, и я узнал это от вас, – отвечал Кеннет. – Мне все равно, когда меня постигнет кара. Исполните лишь одну мою просьбу, а потом я постараюсь смыть свой позор кровью в бою с неверными.

– Не делайте этого, – сказала дама его сердца. – Будьте благоразумны, не мешкайте здесь: все еще может уладиться, если вы поторопитесь.

– Я жду только вашего прощения, – сказал рыцарь, все еще коленопреклоненный, – за мое самомнение, за то, что я поверил, будто мои услуги могут понадобиться вам.

– Я прощаю вас! О, мне нечего прощать! Ведь я была причиной вашего позора. Но – уходите! Я прощаю вас и ценю вас… как каждого храброго крестоносца, но – только уходите!

– Сначала возьмите обратно этот драгоценный, но роковой залог, – сказал рыцарь, протягивая кольцо Эдит, выражавшей явное нетерпение.

– О нет, нет! – сказала она, отказываясь взять его. – Сохраните его, сохраните как знак моих чувств… то есть моего раскаяния. А теперь уходите, если не ради себя, то ради меня!

Почти полностью вознагражденный за утраченную честь, о чем ясно говорил ее голос, проявлением внимания, которое она оказала, заботясь о его спасении, Кеннет поднялся с колена, бросив беглый взгляд на Эдит, отвесил низкий поклон и, казалось, собирался уйти. В этот момент девичья стыдливость, уступившая раньше более сильным чувствам, вновь пробудилась в ней; она погасила светильник и поспешила покинуть шатер, оставив Кеннета в полном мраке наедине со своими мыслями.

«Я должен подчиниться ей», – эта первая ясная мысль разбудила его от грез, и он кинулся к тому месту, откуда проник в шатер.