|
Да, местечко было по-домашнему уютное; раз в год «мама» со своими многочисленными клиентами отбывала на горячие источники, она приглашала и меня, но я отказывался; мне не дает покоя вопрос: почему в Японии даже сексуальные меньшинства не могут обойтись без горячих источников, да что там, даже любители пирсинга и татуировок, в одной тату-студии я как-то увидел такое объявление: «Пансион на горячих источниках принимает любителей татуировки»; помимо постоянных клиентов был там и адвокат, которого звали Куронума, интеллектуал, спокойный как танк; большую часть клиентуры составляли доктора, адвокаты, архитекторы, то есть те, кого называют представителями свободных профессий, но именно Куронума более всего приходился по душе «маме», он действительно был воплощенным спокойствием, под пиджаком у него всегда был либо «Новый Завет», «Венера в мехах» или «Сутра сердца», он уверял, что его самое любимое времяпрепровождение заключается в переписывании сутр.
— Это имело отношение к садомазохизму? — Нет, это был его стиль жизни. Когда остальные клиенты разъезжались, «мама» и Куронума устраивали сеанс садомазо, а я приглашал девушек из бара или работниц из ближайших кафе, и в тот день я их привел в бар, но как только увидел, чем занимались «мама» с Куронумой, попросту остолбенел, тогда я не очень хорошо представлял себе, что такое садомазохизм, впрочем, я никогда не любил наблюдать за играми других людей, но вот что удивительно: все эти девушки в своих синих плиссированных юбках и белых рабочих блузках, все эти официантки из кафе не выказывали ни малейшего отвращения, не краснели и не хихикали, нет, они смотрели на все это чуть ли не с симпатией, помню, я подумал тогда: «Вот удивительные девицы, да еще с такими гибкими моральными принципами»; я еще раз спрашиваю тебя, не рассказывал ли тебе эту историю, а, Рейко? — Мне вы ее точно не рассказывали. — Чаще всего он надевал маленькое, коротенькое платьице, совершенно кукольное, это было комично и в то же время мрачно, хотя сам Куронума оставался очень серьезным, «мама» тоже отдавалась игре до конца, и это было уже не смешно, она была сама значительность, исключавшая смех как таковой; я повторяю, что все это действо было и мрачно и комично одновременно, Япония в то время еще хранила память о своем великом прорыве; в какой-то степени это выглядело курьезно, словно пьеса, поставленная в ситуационном театре или же в театре абсурда, Куронума изображал маленького мальчика или девочку, которую наказывала «мама», нелюбимую падчерицу, которую мачеха нещадно секла за то, что она украла пирожное с тарелки и съела его, эдакое общее место из мультфильмов «манга»; «мама» била Куронуму по ягодицам либо домашней туфлей, либо мокрым полотенцем, либо длинным рожком для обуви до такой степени, что его задница распухала, после каждого удара Куронума кричал детским голоском, а потом мало-помалу этот писк превращался в голос сорокалетнего мужчины, который, сжимая зубы, просит у Господа прощения, под конец он рыдал так сильно, что приходилось затыкать ему рот кляпом, он выл, опустив голову до земли, ну чисто «Братья Карамазовы»; потом, чтобы вознаградить его за перенесенные страдания, «мама» позволяла ему пить ее мочу, по такому случаю Куронума посылал в бар за хрустальным фужером, этот бокал из венецианского стекла подавался специально к этой церемонии, на его красного цвета стенках была выгравирована куропатка с золотыми крыльями, я никогда не видел ничего прекраснее этого бокала, это был не простой вытянутый в трубочку фужер, а настоящий кубок для шампанского, Куронума его слегка наклонял, держа в правой руке наготове носовой платок, которым он вытирал малейшую каплю, чтобы не запачкать татами. — Очень вкусно, хорошо! — Правда? — Да, очень вкусно. |
