***

Прошло сто вечностей пока они снова оказались на земле. Её ноги, забывшие чувство гравитации были ватными, подкашивались, а он придерживал её за руки. Она улыбалась своей новой улыбкой и с предвкушением нового величайшего наслаждения обводила взглядом берега его глаз, не решаясь окунуться снова.

«Ты голодна?» – спросил её самый приятный на свете баритон.

«Ещё как! Я так голодна, что съела бы всё, что есть съедобного на этой земле. У меня такая жажда, что я готова выпить все озёра, океаны и моря. Ещё я хочу обнять всех людей и все звёзды на этом небе. Ещё я хочу петь, а больше всего я хочу танцевать. Я хочу всего в этом мире, всего и помногу. Боже, я так давно ничего не хотела, и сейчас возьму своё сполна» – Она кричала и её радостные возгласы проносились эхом над опустевшей ночной площадью.

Он задорно смеялся ей в такт, и бездонные глаза слепили её, заставляя щуриться.

«Знаешь, я тоже хочу есть, но из всех вкусностей могу предложить только жареные каштаны, молодое вино, ну и может быть, если повезёт, овощное барбекю. Это, кстати, самое вкусное. Ты когда нибудь ела жареные бананы?».

В первый раз за много лет её улыбка была такой. Ещё никто, ни мать, ни подружки, ни этот новый город не видели этой её улыбки. Нет, она, конечно, улыбалась и раньше, но те многочисленные улыбки были словно сменяющиеся по погоде платья. Были приветственные, почтительные, снисходительные, саркастические, широкие, закрытые и полностью обнажающие зубы и вытягивающие губы в тонюсенькую нить. Не было только настоящей, такой как сейчас.

Такая улыбка бывает у детей, нередко появляется на лице у счастливых юнцов. Такую улыбку изредка можно встретить у взрослого и почти никогда у старика. Разумеется, и они могут так улыбаться, только когда их никто не видит. Например, увидев, что то очень хорошее во сне, или вспомнив, что то очень доброе и любимое, погребенное под толщей других ненужных воспоминаний. Такая улыбка не похожа на все остальные, потому что полностью преображает лицо. С разглаженного лба сползают змейки забот, приподнятые уголки рта пускают добрые лучики, а где то в глубине глаз зажигаются солнечные фонарики.

Объект, вызывавший её улыбку, лёгким прозрачным ветерком кружился у подножья переливающегося яркими цветами, разбрасывающего брызги тёплой, нагретой за жаркий день, воды, фонтана. Он сливался с разносящейся из динамиков музыкой, будто сам являлся видимым её воплощением.

Венский вальс, перебирая воздушными, обутыми в кроссовки ногами, кружился так быстро, что образовывал подобный смерчу вихрь;

коброй извивалась распоясанная цветастая румба;

брейк, то угловато ломался, то плавно закручивался в узловатую косичку.

Наверное, этот парень танцевал не лучше профессионалов, с отточенными, выверенными сотнями тренировок движениями, может быть, даже не лучше иного любителя, собирающего на себя все взоры зала экстравагантным видом и не менее экстравагантными па. Но здесь, в этом городке, на этой небольшой площади, возле этого поющего фонтана, он был лучшим. Он сливался с музыкой, с потоками изливающейся воды и с плещущимися в ней отблесками огней стробоскопов.

Он появлялся здесь каждый вечер, как только фонтан начинал петь, и был будто необходимая его принадлежность, такая же, как бьющая послушными струями вода, или изливающаяся из динамиков музыка.

Она стояла в первых рядах, собравшейся кружком толпы, рядом с хохочущими перешёптывающимися подружками. Она не смеялась, а просто улыбалась той детской позабытой улыбкой.

Её глаза вцепились в этого танцующего человечка, и казалось, что нет такой силы, которая сможет оторвать этот жадный взгляд.