Только теперь я заметил, что Коррина обрядила в траур и своих слуг. Хокинс был в черном сюртуке, Эми – в черном платье. На нее даже черную вуаль напялили, разве что не такую длинную и не из таких дорогих кружев, как хозяйская. Оба, лакей и горничная, казались живыми перспективами Коррининой дальнейшей жизни, то есть вечного, практически духовного вдовства.

– Мои люди тебе ведь не чужие, так, Хайрам? – уточнила Коррина.

– Еще бы, мэм! – оживился Хокинс. – Хотя, правду сказать, когда я этого парня в прошлый раз видал, ему и жизнь собственная чужой была.

– Много благодарен, – выдавил я. – Мне сказали, если бы Хокинс меня вовремя не нашел, я бы умер.

– Я поблизости бродил, – начал Хокинс. – Глядь: бык валяется. Чей бы это, думаю? А он и не бык вовсе оказался. Благодарности не надо, потому ты сам спасся. Гус-река – это ж силища, особливо ближе к зиме. И не таких уносила. Не слыхал я, чтоб люди сами на берег выбирались, а ты вот сумел, Хай. Одолел теченье-то.

– Все равно спасибо, Хокинс.

– Пустяки, – встряла Эми. – Хокинс ничего особенного не сделал. Как же человеку не пособить, который нам без пяти минут свой?

– Хайрам должен был войти в наш дом, стать членом семьи, – подхватила Коррина. – И, несмотря на трагедию, так и будет. Горе да не воспрепятствует этому. Каждому предназначен свой путь, и надобно следовать сим путем, не страшась перемен, кои в руце Божией.

Женщина сотворена помощницею мужчине, ибо несовершенен он без нее, – продолжала Коррина. – Так решил Отец наш Небесный. Соединяя руки пред алтарем, заполняем мы пустоту от изъятого ребра. Ты, Хайрам, умный и способный, это всем известно. Твой отец говорит о тебе с придыханием, как о чуде, но не бахвалится по всей округе твоими удивительными талантами, дабы не проклюнулись зерна зависти, кои дремлют в каждом из человеков. Зависть вынудила Каина к братоубийству. Завистью движимый, обманул Иаков отца своего Исаака. Вот почему твою одаренность, Хайрам, следует замалчивать. Но я-то знаю о ней, я-то знаю.

Шторы были наполовину опущены, траурные вуали опущены полностью. Я видел только контуры двух женских лиц. Корринин голос подрагивал, эхом отдаваясь под низким потолком сильно вытянутой комнаты. Казалось, три голоса сливаются в один – гармония наоборот, исходящая из неясных, завуалированных уст.

Не только вибрирующий тенор, не только слова как таковые – сам характер обращения изумил меня. Сейчас это трудно объяснить, сейчас почти забыта эпоха ритуалов, которые неукоснительно соблюдались тремя сословиями – знатью, невольниками и белым отребьем. Каждому свой набор реплик и действий, своя роль, за рамки которой – ни-ни. К примеру, знати не следовало интересоваться внутренней жизнью невольников. Достаточно помнить их по именам и иметь представление, кто чей сын или дочь. Копни глубже – тут-то власть и пошатнется.