— Да, но я… — начал было припоминать Мухановский. — Меня действительно задерживали… Для проверки документов.

— Ну, да, конечно. Дальше вы спокойно пошли домой и ничего о нападении не знаете.

— Так оно и было, — подавленно прошептал вчерашний дипломат.

— Предположим, что я вам верю, — согласился Жичигин. — В конце концов, к нашему делу это отношения не имеет. Но милиция располагает данными, что за несколько минут перед “проверкой документов” вы встречались с торговцем наркотиками из Нигерии Мабуно, который сейчас находится в следственном изоляторе. С ним вам стоило бы устроить очную ставку, потому что в РУОПе никак не могут понять, каким образом вы общались с Мабуно, если, как тот утверждает, никакими другими языками, кроме нигерийского, он не владеет. Но мы опять уклонились в сторону. Поймите меня правильно, я не пытаюсь вас запугать, я просто пытаюсь объяснить вам ваше положение. А оно усугубляется тем, что этот самый Мабуно, не желающий говорить, работал на крупного наркодельца Тахонгу, тоже нигерийского происхождения, погибшего в ту же ночь в результате теракта. Так что букет, как вы сами видите, у вас получается очень ароматный.

В помещение вошел охранник с двумя стаканами полупрозрачного чая.

— Благодарю вас, — произнес Жичигин, глядя на поставленные перед ним стаканы. — Угощайтесь, Альберт Федорович. Не Бог вест что, конечно, но, как говориться, чем богаты.

— Послушайте, — не обращая внимания на поставленный перед ним чай, нервно произнес Мухановский, — это же нелепо. Я не убивал Тахонгу!

— Вполне может быть, — согласился контрразведчик. — Но кто-то же его убил. И это был человек, имеющий на то достаточно веские основания. У вас такие основания были. Покойный знал, с кем пошел встречаться Мабуно, и вы первый, кого бы он сдал, начни милиция проверять связи Мабуно. Поэтому вы, что называется, главный подозреваемый, и коллеги из МВД требуют вас на растерзание. — И что же мне делать? — обескуражено пробормотал Мухановский. — Я уже сказал, что готов ответить на все ваши вопросы по моему делу честно и без утайки.

— По вашему делу, — усмехнулся Жичигин. — По вашему делу у нас вопросов почти что нет. Я повторяю, — у нас. Конечно, вы все изложите на бумаге: как и где происходила вербовка, сколько вы получили за переданные материалы, опишите, какие задания вам были еще даны… Тут я верю в вашу правдивость, тем более, что, действительно, это в ваших интересах. В принципе, у нас и так вполне достаточно документированных материалов для того, чтобы отдать вас под суд за шпионаж. — Что же вы хотите?

— Я хочу? Честно говоря, — прочувствовано произнес Жичигин, — больше всего я хочу сейчас пойти домой и отоспаться, но это, увы, невозможно.

Я глубоко уважаю вашего отца и мне очень грустно, что приходится беседовать с его сыном в подобных условиях. Если вы до сих пор не поняли, я попытаюсь помочь вам с наименьшими потерями выпутаться из того крайне гнусного положения, в которое вы угодили по собственной глупости. Поверьте, это очень сложно. Единственный выход для вас в этой ситуации, это дать полную и четкую информацию о круге лиц вашего общения с детальной характеристикой каждого из них, особенно это касается тех, с кем вместе вы работали в МИДе. Всех, без исключения.

— Вы хотите, чтобы я стучал? — заметно приуныв, произнес Мухановский.

— Тоже мне, диссидент, борец за идею, — хмыкнул полковник Коновалец, глядя на экран.

— Альберт Федорович, — укоризненно произнес на экране Жичигин, — если вы думаете, что мне из досужего любопытства интересно знать, кто с кем спит и кто о чем разговаривает, то вы глубоко заблуждаетесь.