«На раскопках простудился...» — подумал Клякса, проходя мимо в образе страдающего похмельем опустившегося субъекта.

Возня с гаражом навела его на мысль о скорой поездке объектов.

Машина под ним осталась всего одна.

«Если поедут оба, — размышлял он, ковыряя прутиком в мусорной пухте, словно разыскивая пустые бутылки, и кося одним глазом на торчащие из кустов голые волосатые ноги, обутые в кеды и принадлежавшие отдыхавшему под сенью обледеневших ветвей начальнику гатчинского ОБЭПа Шишкобабову, имевшему на себе из одежды лишь черные боксерские трусы в обтяжку и оранжевую футболку с белой цифрой „семь“ на груди. Подполковник мирно похрапывал и выводил носом замысловатые рулады. Снег вокруг разгоряченного тела подтаял. Шла четвертая неделя празднований по случаю присвоения ему очередного звания. — на фиг снимаю посты, беру Дональда с Коброй и еду сам за рулем. Нечего здесь ловить... А если поедет кто-то один — посты снимать нельзя. Самому остаться, или Киру оставить?»

Логичнее было ехать самому, но какое-то обостренное, тревожное чувство, оставшееся у Зимородка еще со времени службы на границе, настораживало его.

Он ничего не знал ни о художествах Волана, ни о подвигах Морзика и Старого на ниве охраны правопорядка в Гатчине, но даже находясь в неведении, был сегодня настороже. Его беспокоила безопасность разведчиков на постах — Дональда, пиликающего на скрипке у Павловского собора, и Волана, бомжующего на заднем дворе.

Отлучись он, Клякса, за объектом — и они останутся без страховки и прикрытия.

Боевой силой в группе, кроме себя самого, Клякса считал, безусловно, Тыбиня и, с некоторой натяжкой, Черемисова. С удивлением капитан понял, что именно Морзика, этого здоровяка-неудачника, не хватает сейчас ему для спокойствия. Над этим стоило призадуматься.

Нахоев на улице больше не появлялся, только Дадашев притопывал модными блистающими ботинками, покрикивал гортанным голосом на работников. Клякса снял с ППН Кобру и Ролика, посадил их в машину:

— Кира, только аккуратно. Из машины не выходите. Вплотную не лезьте. Адрес, куда ездил, пометили — и достаточно. Что-то мне сегодня не нравится…

— Что не нравится? — безмятежно спросила Кира, оправляя хорошее новое пальто.

— Всё не нравится. Будь осторожна. Если что — запрашивай помощь у базы. На дорогах скользко, резина у нас неважная, поэтому не гони... Стажера вообще никуда не отпускай. Будь у него наставницей. А то он у нас какой-то заброшенный получился... Пушок — та все при Морзике, а этим никто не занимается. Я этот вопрос как-то упустил.

— Зря ты сегодня так с девочкой.

— Сам знаю. Ничего, не умрет. Злее будет.

— Ты думаешь — женщине это надо?

И Клякса не нашелся, что ответить.

— Разрешите мне, Кира Алексеевна! Я хорошо вожу. Мне отец с пятнадцати лет дает машину!

— На обратном пути, Витя. Кстати, нам надо выбрать типажи. Мы с тобой можем быть — увы! — только матерью и сыном.

— Да вы еще вполне… ого-го!

— Что — ого-го? — сурово спросила Кира.

— Ничего, я так…

— То-то же... Матерью и сыном. Либо теткой и племянником. Так лучше, естественнее, и портретного сходства не требуется. Поэтому обращайся ко мне, как к родственнице, и если я что-нибудь говорю в этом роде — не стой, разинув рот, а подыгрывай... И еще, на будущее. Раз я твой наставник, то помни, пожалуйста, что я офицер в чине капитана, и веди себя соответственно. Чтобы мне не приходилось тебя уговаривать и по сто раз повторять.