— Да нет, я не про ту. Я про другую, которая у меня под сиденьем лежала.

— А, эта… Нет. Все в порядке. Цела.

— Ну так и чего, Элис там у вас остается, что ли?

— Да. Поздновато уже. Давай, завтра увидимся. Мы спать ложимся.

— Ну пока. Алису не прихватывай.

— Почему?

— У нее жених, имей совесть.

— Ладно, маму не надо парить.

— Сам дурак.

— Пока.

— Спокойной ночи.

35

Воскресным утром Петр, Гурский и Элис сидели на кухне волковской квартиры.

Элис помешивала ложечкой сахар в чашке кофе, Петр жарил яичницу с ветчиной, Гурский намазывал горячие тосты сливочным маслом. Все молчали.

— В розыск надо подавать, — не выдержал первым Волков. — Заявлять в менты и подавать в федеральный розыск. Я другого пути не вижу.

— Да, — пожал плечами Адашев-Гурский, — наверное. Алиса, ты как считаешь?

— Не знаю, — Элис смотрела в свою чашку. — Может быть… да.

— Ну а что? — Петр раскладывал яичницу по тарелкам. — Ну хорошо, я пойду к Деду, дам расклад, он мне людей выделит, а дальше-то что? Ни концов, ни зацепок. Кого искать? Где? Вы вообразите себе на секунду — стоит у метро девчонка, вокруг толпы людей, а она вообще… себя не помнит. Где она сейчас, вот в данный момент, оказаться уже может? А? Тут же, я уж теперь и не знаю сколько — пять миллионов, шесть, семь, если с окрестностями да с приезжими считать… И каждый ее за руку мог взять и за собой повести. А она про себя ничего толком сказать не может. Да ее вся милиция России может теперь годами искать и не найти. Это ж Вавилон разноязыкий. Кстати, еще неизвестно, что у нее с теперь с головой и говорит ли она вообще. А если и говорит, то на каком языке и с каким акцентом…

— С татаро-венгерским, — машинально сказал Адашев-Гурский, задумался, сглотнул кусочек яичницы, положил вилку на тарелку и поднял взгляд на Петра.

— Ну, и чего ты на меня прищурки свои выставил?

— Петя, — Гурский поднялся из-за стола, — погоди-ка…

Он вышел из кухни, снял в гостиной телефонную трубку и стал накручивать диск. Постоял, слушая длинные гудки, положил трубку на место и вернулся на кухню.

— Ты чего вскочил? — спросил Волков.

— Там никто трубку не снимает. Спят еще, наверно. А могли вообще телефон выключить. Ехать надо.

— Куда?

— Да… ты не знаешь. Ребята, кончайте с этим завтраком, поехали. Я ни в чем не уверен, конечно, но… шанс есть. Так мне кажется. Алиса, Джеки какая сама из себя, беленькая?

— Сейчас да. Раньше был другой… цвет.

— Все, — Гурский крепко положил руку на стол. — Встали и поехали.

— Куда хоть ехать-то? — Волков допивал кофе.

— На Васильевский, куда еще…

36

У Леона долго не открывали.

Адашев-Гурский давил и давил на кнопку дверного звонка, движимый неожиданно осенившей его догадкой. Наконец, дверь отворилась, и на пороге возник хозяин дома с чуть помятым, несущим на себе сложный отпечаток складок подушки лицом, одетый в белую ночную рубашку до пят.

— Саша… — пробормотал он, заспанно моргая. — Что же вы ни свет ни заря…

— Да будет вам, Леон, уж день вовсю.