— Ката, я калека. Ты прекрасно знаешь — я калека!

— Это неправда! Папа бы тебе шею сломал, услышь он такое.

В такие мгновения Джему казалось, что девушка Ката играет в какую-то игру.

— Папа, — обратился в этот же день, чуть позже, Джем к старику (с некоторых пор он начал называть его так же, как Ката), — вы не собираетесь свернуть мне шею?

— Ты не боишься меня, дитя?

— Боюсь? — улыбнулся Джем. Но вдруг к нему пришла мысль — казалось, он родом из другой жизни. — А тетя Умбекка говорит, что вы злой.

Старик огорченно вздохнул.

— В её глазах — наверное. Бывают люди, в глазах которых мы играем какие-то роли, хотя эти роли принадлежат не нам. Бывают люди, которые вообще хотели бы, чтобы нас не было на свете. Умбекка Ренч — из таких людей. Пока ты бредил, дитя, ты говорил о многом. Ты говорил ужасные вещи. Бедная Умбекка!

— Папа, — вмешалась в их разговор Ката. — Джем ведь будет ходить, правда?

Старик курил трубку. Он сидел на пне у входа в пещеру. Он услышал испуг в голосе дочери, обнял её за плечи и привлек к себе.

— Дитя, — сказал он. — Ты думаешь о белой крачке. Помнишь, я говорил тебе, что она не способна сыграть свою роль в природе. Ну а этот мальчик? Он сможет?

— Папа, я тебя не понимаю!

Под деревьями сгущался сумрак нового вечера. Шло время, но для Джема все дни, что он провел в Диколесье, были волшебными, идущими отдельно от другой, обычной жизни.

Только иногда Джем задумывался о том, что он не сможет скрываться вечно. Сердце его кольнуло тоской, когда он вспомнил о матери, о Нирри, и он подумал о том, что они-то в отличие от него все эти дни жили по обычному времени.

Может быть, они думали, что он умер?

И сколько же времени прошло?

Правда, подобные мысли посещали Джема только перед сном и со временем стали все реже тревожить его. По ночам, когда его раны зажили, Ката стала тихо-тихо подходить к нему. Она ложилась рядом и клала ему руку на грудь, как бы защищая его. Их обоих охватывало чувство безмятежности. А из леса до них доносилось уханье мудрого старого филина.

Они даже дышали в унисон.

А когда наступил последний день, не сразу стало понятно, что он хоть чем-то отличается от дней предыдущих. Не стало прохладнее, не подул резкий ветер, не показалось Джему, что примолкли птицы, хотя потом, когда он вспоминал об этом дне, ему казалось, что как раз так все и было. Наверное, в тот день и солнце сильнее золотило полянку перед пещерой, и в его золоте появилась светлая грусть приближавшегося сезона Джавандры. Пожалуй, и листья уже желтели и начали падать с деревьев.

Да, если задуматься, то весь тот день был отмечен какими-то знаками.

— Дитя, ты теперь в том состоянии, в каком был в тот день, когда твоя тетка повела тебя в тот ужасный дом, но такова ли твоя истинная природа?

Вопрос был не простой и несколько загадочный, но Джем сразу понял, к чему клонит старик. Его зазнобило, а потом он понял, что на полянке стало как-то необычно тихо. Снова старик заговорил лишь немного погодя, и голос его зазвучал так, словно доносился откуда-то из потустороннего мира.

— Есть еще одно снадобье, которое можно бы попробовать. Старик ушел в пещеру, а когда вернулся, в руке его был небольшой холщовый мешочек. Развязав шнурок на горловине мешочка, Сайлас высыпал немного себе на ладонь. Затем он наклонился к Джему и Кате. Те сидели тихо, словно завороженные. В лучах послеполуденного солнца сверкал и переливался песок на ладони старика.

— Пробил ли час — вот что интересно? Я думал, что эти крупинки предназначены для меня, для того, чтобы я мог приостановить угасание моих ощущений, но я стар.